Сама она огородничала с удовольствием. Копать не копала – это была папина прерогатива, – зато брала на себя все остальное. Усаживалась на низкую скамеечку или просто на корточки и терпеливо перебирала руками в садовых перчатках комья земли, выуживая крупные и мелкие корешки пырея, вьюнка, одуванчиков и бросая их в стоявшее рядом ведро. Вооружалась рыхлителем и ворочала им до победного конца – пока ни единого слипшегося комка не оставалось на грядках. Любовно ровняла их граблями, после чего они превращались в идеальные прямоугольники. Она и меня пыталась приспособить для земледельческих работ: всучить мне то грабли, то рыхлитель. Но в моих руках эти полезные инструменты отказывались действовать по назначению. Колесико рыхлителя застревало в земле и обрастало слипшимися комьями, грабли, вместо того чтобы ровнять грядки, разрушали их границы, спихивая землю на дорожки. И сестра отбирала у меня огородный инвентарь со словами, что от моей помощи один вред и что я умею лишь порхать, как попрыгунья стрекоза из басни Крылова.
И я с облегчением упархивала. Чтобы выкатить из сарая велосипед и промчаться с ветерком по полю или объехать дачные улицы. Или сгонять на станцию за мороженым. Но лучше всего отправиться в лес. За медуницами. Это было мое любимое занятие – собирать медуницы. Они меня завораживали. Чем – самой невдомек. Стебли у них мясистые, листья крупные, сами же цветочки мелкие, как капли. Бутоны и только-только распустившиеся цветки ярко-розовые, почти алые. Читая сказку «Аленький цветочек», я представляла себе именно медуницы. Потом лепестки лиловеют, а отцветая, синеют и блекнут до голубизны. Набрав букетик, я готова была любоваться им бесконечно: в густой зелени – алые, лиловые и синие капельки.
Мне нравилось наблюдать, как медлительные шмели летают у самой земли с низким гудением, поднимая легкий ветерок интенсивной работой крылышек, отчего колышутся сухие листья и первые случайные травинки. Нравилось ощущать под подошвами кроссовок или сандалий лесную почву вместо асфальта. Нравилось близко рассматривать землю, усыпанную рыжими иголками, опутанную выцветшей прошлогодней травой, точно сетью, под которой деловито пробежит муравей, юркнет черный жучок, зашевелится мохнатая гусеница – и мигом свернется в колечко, если тронешь ее сухим стебельком. Вот лопнувший желудь отливает желтоватым бочком; вот выгнул спину бледный, пока не зазеленевший стебель, чья голова все еще сидит в земле; вот просвечивает сквозь жухлую листву микроскопический изумрудный мох. Вся эта братия исподволь лезет на свет божий, а прошлогодний покров держит оборону, не желая выпускать на свободу новое поколение. Но скоро старое и новое поменяются ролями: обветшавшие приметы предыдущего лета безвозвратно скроются под буйным напором нынешнего…
…Удивительное дело – в этот приезд на дачу поменялись ролями и мы с сестрой.
Она не спешила переодеваться в спецодежду, чтобы приняться за работу, хотя электропила уже визжала на всю ивановскую – папа усердно пилил сушняк. Нет, она неподвижно стояла у окна, глядя куда-то в пространство и, казалось, не слышала, как надрывается электропила. Наконец сунула ноги в сапоги и вышла из дома. Но, выйдя следом минут через пять, на участке я ее не обнаружила: сестра куда-то исчезла. Мне же ни с того ни с сего захотелось покопаться в земле. Разыскав в сарае садовые перчатки с синими пупырышками на ладошках и прихватив ведро для сорняков, я уселась на низкую скамеечку и задумчиво крошила пальцами влажные комья: огород папа перепахал еще вчера, пока мы с сестрой прохлаждались за «Японской липой»… Выбирая из земли сорняки и перебрасывая их в ведро, я вспоминала вчерашние посиделки. Почему-то в память врезалось все: кто что сказал и с каким выражением, позы и жесты, чашки на столе, тиканье настенных часов и мерное постукивание дождя о подоконник… И особенно Игорь – он так и стоял перед глазами. Оказывается, я запомнила в мельчайших подробностях его мимику и жесты, голос и незначительные движения… как он поставил чашку на блюдце, как усмехнулся моей проходной остроте, как закинул ногу на ногу… Запомнила его черты, как будто нарочно всматривалась в них годами, веками и тысячелетиями… Правильные строгие черты, только левая бровь чуть длинней и выше правой. Темные, почти черные волосы с боковым пробором, а глаза светло-карие, с золотинкой – янтарного оттенка, напоминающего крепко заваренный чай…