И тот протянул мне руку. Я задумчиво пялился на бокал, заполненный до краев уже порядком остывшим чаем. Подсохший хлеб от бутербродов жалобно лежал на тарелке. Наверняка надеялся на скорейшее поглощение. Но есть, несмотря на жуткий голод, совершенно перехотелось.
Так вот в чем дело. Вот для чего я понадобился самому дьяволу. Он просто увидел во мне особенную игрушку, которую ни с кем не хотелось делить?
С другой стороны, нечего было терять. Я уже все потерял в свои неполные восемнадцать лет. Друзья наверняка давно от меня отвернулись, впрочем, я не мог их ни в чем винить, сам же их отверг. Мама, мой самый родной и близкий человек, умерла, и ничто не сможет ее вернуть. А отец давно, задолго до всего этого, начал новую жизнь, в которой для меня попросту не было места.
От безысходности (хотя, наверное, это не то слово, которым можно было действительно описать мое нынешнее состояние) я пожал протянутую руку, и конечность сразу же пронзил сильнейший удар тока, скрепивший нашу с сатаной сделку. На запястье проступила черная метка, не имевшая четкой формы и резко контрастировавшая с белой кожей, не видевшей в этом сезоне приятного загара.
Бездумно смотрел на нее, не отводя взгляд. Наверное, мне стоило испытывать панику от совершенного и очевидно глупого поступка, корить себя за дурость, но я ничего не чувствовал. Абсолютная пустота. Внутри было ощущение, что огонь, увиденный во сне, выжег все возможное, оставляя после себя лишь безжизненную пустыню.
Или так должны себя ощущать те, кто продал душу дьяволу? Но ведь я ее не продал, а отдал. И вообще еще не отдал, а только собираюсь. Но почему же внутри так пусто?..
- Помни, у каждого поступка есть своя цена, - улыбнулся дьявол, озаряя комнату своей ослепительно жуткой улыбкой.
Погруженный в мысли, я не заметил, как Люцифер легко и непринужденно встал, снял со спинки стула не успевший измяться пиджак и накинул его на плечи, покидая комнату и оставляя меня, потерянного и совершенно опустошенного, бездумно сидеть за столом, на котором покоились две чашки: одна пустая, с остатками заварки на дне, а другая до краев наполненная душистым и вкусным чаем, и тарелка, полная бутербродов, к которым я так и не притронулся.
Едва фигура исчезла из поля зрения, скрывшись в каком-то очередном зеркале дома, оцепенение спало, и я жадно схватился за подсохшие бутерброды и начал остервенело их пожирать. Даже не поедать, нет. Поедал бы я вчера, а сегодня был голодным, словно черт. Ровно как тот, кем я стану в скором будущем, если решу расстаться с собственной душой.
Но ничто не могло омрачить мое и без того мрачное пиршество. Душа и жизнь обещаны сатане, жить осталось месяц, а я сижу в гордом одиночестве и хомячу бутерброды вместо того, чтобы наслаждаться жизнью и оставшимися от нее мгновениями.
Когда чай с бутербродами закончились, я вышел из-за стола и с наслаждением потянулся, разминая затекшие мышцы.
Неожиданно наверху раздался звон бьющегося стекла. Я бросился по лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и желудком ощущая, как только что поглощенная пища подпрыгивала в нем. Но страх пересиливал. Метка горела адским огнем, отвлекая от и без того дурных и бессвязных мыслей.
Со скоростью метеора влетел в свою комнату и увидел разбитое вдребезги зеркало, а неподалеку красовалась одна-единственная фраза, написанная чернилами цвета крови. Или…
«Осталось тридцать дней».
Глава 8
Как я и предполагал, это оказались не чернила, а свернувшаяся кровь. Слишком уж вязкой оказалась консистенция при близком рассмотрении. Но откуда она вообще могла взяться, да еще в таком количестве? Мне не хотелось об этом думать, хотя дурные мысли сами лезли в голову. Очень хотелось верить, что кровь была не человеческой.
Но делать было нечего, нужно убирать сие непрезентальное безобразие, пока я чего-нибудь чрез меры не напридумывал. Пришлось искать на задворках кладовой, в которую лет сто никто не заглядывал, половую тряпку и ведро, набирать в него воды и елозить сырой ветошью по порядком истрепавшимся от времени доскам.