Щеки горели от выплеснутой наконец обиды. Ньют хотел возразить, поставить меня, жалкого мальчишку на место, я понял это по тому, с какой силой мужчина сжал кулаки, до побелевших костяшек. Однако Катрин успокаивающе, осторожно положила руку поверх его и спокойно отметила:
- Ты злишься на него, хотя в глубине души прекрасно понимаешь, что он прав. Терапия нужна вам обоим, не только ему, но принудительно я проводить ее не буду. Ньют, ты прекрасно знаешь о моей готовности обсудить и посодействовать решению любых проблем, но твоего сына я заставлять не буду. Даже не проси.
- Спасибо, - произнес я, расслабленно выдыхая и в изнеможении откидываясь на спинку стула.
- Но это не значит, что я изменила свое мнение. Я по-прежнему считаю, что ты нуждаешься в лечении. И если дальше все будет только усугубляться, мне придется сделать это насильно, - суровым тоном пригрозила она, но я расслабленно отмахнулся.
- Уверяю вас, хуже уже не будет. Могу даже поклясться.
В этот раз слова лжи слетели с языка слишком легко. Хотя я почти не соврал. Мне действительно не будет хуже. Осталось чуть меньше тридцати дней до смерти, а на том свете терапия не требуется.
Женщина удовлетворенно кивнула. Видимо, подобные слова ее устроили, по крайней мере, пока что. Выговорившись, я наконец почувствовал облегчение и жуткое чувство, что желудок начал сам себя пережевывать от голода, поэтому решил все-таки отведать этих яств заморских (что-то меня на старый лад потянуло) и положил в тарелку сразу шесть роллов, на вид выглядевших практически одинаково.
Не сказать, что внешний вид еды когда-то меня интересовал, но здесь я как будто бы ждал какого-то подвоха. Неожиданности. Но адски хотелось есть, поэтому я плюнул на приличия и осторожность, зацепил вилкой один из роллов, погрузив его в слегка солоноватый по запаху соус, и отправил в рот.
Сравнивать мне, конечно, было не с чем, но вкус поразил изголодавшиеся рецепторы. Рис так и таял во рту, а водоросли, в которые это было завернуто, практически сразу прилипли к нёбу. Крохотный кусочек соленой рыбы оставлял после себя приятное послевкусие, и я сам не заметил, как прикрыл от удовольствия глаза.
- Мир? - улыбнулась Катрин, тоже протягивая руку к роллам и цепляя палочкой тот же, что только что съел я.
- Мир, - блаженно кивнул я, отправляя в рот еще один кругляшок, но этот предусмотрительно и щедро намазал зеленым пюре и положил сверху кусочек имбиря.
- Осторожно! - воскликнула женщина, пытаясь руками остановить меня. – Васаби очень острый! Его не нужно так много класть!
Но я успел совершить ошибку. Вторую за этот день. Васаби, как выразилась Катрин, едва попав на слизистую рта, вызвал нещадное жжение от невероятной остроты. Я сдавленно вскрикнул и залпом выдул бокал лимонада, заботливо предложенный отцом. Ну вот, опять это слово. Забота. Чувство, которое Ньюту в последнее время было чуждо. Но которое он проявлял ради своей новой пассии.
- Спасибо, - неловко смог выдавить я в ответ на добрый жест отца. Тот также неповоротливо улыбнулся, а за всем этим, как строгий надзиратель, наблюдала наша гостья. В очередной раз хотелось заметить, если вычеркнуть из этого уравнения Ньюта как раздражающий фактор, то, думаю, с Катрин мы бы неплохо поладили. Но это были лишь мои догадки, а история, как известно, не терпит сослагательного наклонения.
Но впечатление от ужина все равно было ощутимо подпорчено. Хоть никто не осмелился бы произнести это вслух, осознание сего факта повисло в воздухе, давя на каждого из нас и создавая практически осязаемую неловкость в только начавшем набирать обороты разговоре. Взрослые, игнорируя меня, потягивали шампанское из фужеров, но я и не был против подобного положения. Наоборот, только рад, ведь сейчас меня никто не трогал. Прелесть.
Когда я наконец удовлетворил свое острое чувство голода, осознал, что за столом делать больше нечего. Иначе снова сцеплюсь с отцом, и никакая Катрин со своими психологическими приемчиками попросту не сможет меня остановить.
Положил столовые приборы в тарелку и шумно отодвинул стул, наверняка продирая корявые дорожки металлическими ножками на ламинате, сделанному под дерево. Отец машинально поежился, но замечание не сделал. Я внутренне ухмыльнулся, подхватил тарелку и отнес ее в раковину. Вслед донеслось презрительное: