- На твоем месте я был бы более обходительным с Катрин. Все-таки она скоро станет твоей мачехой.
Мачехой… мачехой… мачехой…?
В голове стоял жуткий звон, словно опять получил по ней обухом. Какой нахер мачехой?! Он только недавно похоронил собственную жену! Блять! Я сейчас сорвусь, держите меня!
Внутренняя борьба заняла считанные доли секунды, хотя мне показалось, что прошел минимум час. Руки непроизвольно сжались в кулаки, но я стоически не позволил вырваться изо рта хоть одному ругательству, хоть одному презренному слову и быстрым шагом покинул кухню. На глаза навернулись горячие слезы, которые я пытался сморгнуть, но с каждым мгновением, пока поднимался по лестнице, их становилось все больше. И последние пару метров до своей комнаты я прошел по чистой инерции, потому что перед взором стояла соленая пелена, щедро стекая по щекам.
Что ж, это было ожидаемо. Причем с очень давних пор. Но боль, даже после осознания, никуда уходить не хотела. Наоборот, становилась только сильнее, укрепляя веру в правильность принятого днем решения.
Я упал на кровать, разметав покрывало по поверхности, и бессильно сжал челюсти. Больно, больно. Мама, почему ты так рано ушла?
Переживания сегодняшнего дня чересчур его затянули, вымотали меня, словно тряпку, выжали, как лимон. Я еще долго мог продолжать приводить аналогии, но какой в этом всем смысл? Зачем так существовать? Лучше поскорее с этим закончить. Оборвать бессмысленный тлен.
И я уж точно не желал видеть на месте мачехи кого бы то ни было. Только не сейчас, когда траур только начался. Потом, спустя несколько лет, когда я бы уже съехал от отца, пожалуйста. Кого угодно. Ту же Катрин. Отец еще совсем не старый, он не обязан ставить на себе крест. Но сложившаяся на данный момент ситуация в очередной раз доказала мне, насколько ничтожна была ценность нашей семьи в глазах Ньюта в последние несколько лет.
Что ж, его право. У меня все равно больше не было времени до того момента, когда я от него съеду. И это, наверное, угнетало еще больше, чем предстоящая помолвка отца. Или нет? Или осознание скорой кончины давало мне возможность посмотреть на жизнь под другим углом, насладиться ей так, как я не смог бы никогда?
Погруженный в отнюдь не радужные мысли, я снова не заметил, как Морфей настойчиво утащил в свое царство и погрузил в беспокойный сон.
Глава 10
Мне морально тяжело писать эту главу, потому что в ней описываю собаку, свою самую любимую и просто лучшую Джеку. Глава пишется спустя шесть дней после ее смерти, а я еще не осознала, что моего друга больше нет в живых. И тем больнее осознавать, что ослепший от болезни питомец, которого еще не так давно ты кормила с руки, уже мертв, и все, что ты теперь можешь для нее сделать – ввести в собственную книгу и определить не как главного героя, но как ключевого. Увековечить. И я клянусь, Джесь, я издам ее. Даже если это придется делать в единственном экземпляре, даже если это будут последние деньги. Но я ее напечатаю. И ты будешь жить не только в сердцах моей семьи, но и здесь, на страницах того, чем живу я.
Джека-Добби, я всегда буду любить тебя…
Пока живешь в чьем-то сердце,
Ты не можешь умереть…
Никогда еще мне не снились такие правдоподобные сны.
Я оказался на зеленой лужайке, окруженной огромными деревьями. Приветливо светило солнце, обогревало все вокруг, намекая, что сейчас явно не конец октября. Листва раскидистых крон ласково шуршала под мелодию ветра, создавая приятный и убаюкивающий аккомпанемент. Вдалеке слышался совсем не вязавшийся с безмятежной картиной собачий лай.
Я внутренне напрягся, готовясь к худшему. Кто знает, зачем эта собака здесь? Опасна ли она? Это и предстояло узнать. Звуки становились все громче, и их источник приближался ко мне.
И вот на лужайку во всей своей красе выбежала собака. Если честно, никогда не видел подобную породу, если такая вообще существовала. Короткий хвостик, оканчивавшийся белоснежной кисточкой, большие уши висели в разные стороны, придавая сходство с Добби[1], а мордочка оканчивалась небольшой бородкой. Темно-карие глаза, несмотря на то, что мы с ней были незнакомы, смотрели с теплом и любовью, а лай, который я принял за угрозу, на самом деле оказался призывом к игре. Понял я это по тому, как она перебирала в воздухе своими светло-кремовыми лапами, а перламутровые коричневые бока вздымались, ожидая скорое веселье.
Но я не знал, как развлечь чьего-то питомца. Поблизости не оказалось ни единой веточки, даже сучка завалявшегося не нашлось. Да и нужно было как-то обращаться к животному, не собакой же просто ее звать. И вообще, она выглядела ухоженной, явно не брошена тут кем-то на произвол судьбы. Наверняка, у нее должно быть имя. Но я его не знал, а спросить было не у кого, пес же не будет разговаривать, поэтому решил дать самостоятельно.