Все то время, пока я размышлял, она (а я уже успел убедиться, что передо мной оказалась именно девочка) нетерпеливо топталась на месте, игриво взвизгивая и ожидая от меня внимания.
- Будешь Джессикой? – спросил я. Собака гавкнула и коротко завыла. Я счел это за знак согласия и улыбнулся. – Хорошо, значит, ты у нас Джеся. Приятно познакомиться, я Люциус. Но для своих можно просто Люц.
Собака снова нетерпеливо гавкнула, подошла ближе и лизнула раскрытую ладонь. Я прекрасно отдавал себе отчет, что во сне разговариваю с животным, словно с равным, и именно это было самым странным. Я не чувствовал, что сплю. Наоборот, ни капли не ощущалось, что это лишь наваждение, которое пропадет с наступлением утра.
Все, что мне удалось придумать в плане развлечений своей новой знакомой, это в лоб просто с ней играть. И Джесси это понравилось. Я тряс ее морду, играл с ушами, гладил темную холку, а та млела от счастья и блаженно поскуливала, выпрашивая еще больше внимания.
Опытным путем я понял, что ей очень нравятся почесушки теплого и мехового пузика. Та буквально падала на спину, стоило прикоснуться к животу, задирала ноги кверху, подставляясь в удобной позе, и закрывала лапами морду, разыгрывая высочайшую степень стеснения.
Но все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Равно, как и то безмятежное счастье, которое я почувствовал впервые за долгое время.
Солнце, вдруг решившее порадовать с самого утра, залило комнату сквозь тонкие занавески и разрушило иллюзию сна, заставляя проснуться в дурацкой, противной реальности.
Я потянулся, разминая затекшие конечности, и зацепился взглядом за черную метку, украшавшую запястье. Болезненно поморщился. А я уж, было, поверил, что это тоже было всего лишь сном. Но пятно непринужденно намекало, что у меня осталось на один день меньше, и в копилке жизни их теперь всего двадцать девять. Дней, которые нужно прожить так, чтобы умирать было не стыдно.
Против воли в памяти всплыл сон. К чему мне это приснилось? А главное, почему все выглядело настолько реалистичным? Что ж, ладно. Если верить в символизм бытия, вскоре узнаю, что и к чему? А пока бессмысленными рассуждениями смысла забивать голову я не видел.
Бросил взгляд на часы, но почему-то не мог сопоставить в голове, почему в десять утра отец все еще гремел кастрюлями на кухне? Еще и этот женский смех сбивал с толку. Он что, решил не ходить на работу, чтобы провести время с той, ради кого предал нашу семью? Немыслимо!
Схватил телефон, бесполезно валявшийся на прикроватной тумбочке, и нажал на кнопку блокировки. Удивительно, как тот еще не разрядился за последние дни бездействия, но заряд опасно крутился около минимального значения. Однако необходимое на его экране я все же увидел.
Сегодня была суббота, законный выходной день, а значит, ни о какой работе речи быть не могло. Следовательно, наступившие выходные грозили мне острым пальчиком, что я проведу два дня в стрессе с людьми, которые этот самый стресс и заставляли испытывать.
Черт! Живот опять предательски заурчал, намекая, мол, было бы неплохо нам перекусить. Но спускаться совершенно не было желания. Тем не менее человеческие потребности всегда пересиливали хотелки, поэтому я быстро добежал до ванной, сполоснул лицо водой и вернулся к себе переодеться.
Пока метался между комнат, уловил изголодавшимися органами чувств слишком уж вкусный аромат поджаривавшейся яичницы с беконом, из-за которого мой рот тут же наполнился слюной. Как бы плохо я к отцу ни относился, он всегда знал о моих слабых местах. И такая яичница, которую почему-то всегда в нашей семье готовил он, напоминала о старых, порядком заплесневевших от времени и более неприятных моментов, воспоминаниях, о беззаботной жизни, полной счастливых мгновений.
Но сейчас некогда предаваться ностальгии. Не время и не место. Я спустился на кухню и застал отца около плиты. Он раскладывал яичницу по тарелкам, а напротив него, на принесенном из-за большого стола из гостиной стуле сидела Катрин и блаженно попивала кофе из маминой любимой кружки. Блаженная улыбка расплылась на ее лице, и я почувствовал острую потребность эту улыбку стереть. Аж кулаки зачесались. Метка на запястье начала нестерпимо зудеть, пытаясь привлечь внимание, но я ее проигнорировал.