- Я хочу сегодня прогуляться, - выпалил я с набитым ртом, лишь бы не дать Ньюту возможность вставить свое слово первым. Вражда с ним становилась чем-то нормальным, просачивалась под кожу, разъедая сердце своим ядом.
- Что ж, хорошее дело, - задумчиво произнес он, поворачиваясь ко мне спиной и намыливая губку. – Куда хочешь сходить?
Почти идеальная картина: отец интересуется жизнью сына, его голос спокоен, а разговор не проходит на повышенных тонах. Жаль, что это все лишь дешевый фарс, которым меня уже давно нельзя подкупить.
- Да просто, - пожал плечами я. – Куда-нибудь. Хватит дома сидеть, нужно воздухом свежим подышать. Мысли проветрить.
- Правильно, - поддакнул Ньют, отворачиваясь к раковине. – Сколько ты на улицу не выходил? Месяц, если не считать похорон? Два? Совсем на себя забил, Люц. Так ведь тоже нельзя, тебе всего семнадцать лет, а не шестьдесят пять. Нужно жить дальше, как бы тяжело сейчас ни казалось.
- Как ты? – не удержался от колкости, но тот не повелся.
- Да пусть даже и как я, - легко согласился он, выключая воду и вытирая руки полотенцем. – Я все понимаю, Люциус, как ты относишься ко мне. У тебя и нет повода относиться иначе. Я сам все испортил и прекрасно понимаю, что ты вряд ли меня простишь. Но на произошедшем жизнь не зациклилась. Нужно смириться с болью, которая никогда никуда не денется, и пытаться двигаться вперед, а не откатываться каждый раз еще дальше назад.
Я молчал. Замолчал и он. Пролетела минута, другая, а мы все также безмолвно находились друг напротив друга. Первым сдался отец.
- И все же, сходи в церковь сегодня, сын. Прошу тебя. Не ради меня или того, что я верю в эфемерную силу бога. Нет, я никогда не верил. Не ради бога, ибо ему не нужны наши слезливые мольбы. Но сходи ради матери. Поставь за ее упокой свечу, почти память.
Я закрыл глаза, стараясь подавить накатившее отчаяние, комом застрявшее в горле.
- Подумаю, - не открывая глаз, чуть слышно произнес я. Краем уха услышал шепот удаляющихся шагов отца и тяжело вздохнул.
Что это только что было? Мне действительно не показались в его голосе забота и переживание? Или я уже начал выдавать якобы желаемое за действительное?
Но решение наконец приняло вид осознанного и, наверное, единственно правильного. Покончив с завтраком, направился к себе в комнату, оставляя взрослых миловаться дальше.
* * *
Я стоял перед воротами. Остроконечные пики забора взвивались к небесам. Не хватало только насаженных на них голов осужденных преступников, яростных еретиков. Хотя что это я? Мы же все-таки говорим о церкви, «все чинно, никаких убийств и боли, лишь вера в бога нашего всемилостивого». Против воли на лице расплылась злая ухмылка, когда в памяти возникли воспоминания с уроков истории, что роль церкви всегда была и где-то до сих пор осталась определяющей и всеобъемлющей в жизни целых государств. И раньше как раз-таки церковь сжигала неугодных, это было в порядке вещей. Так что головы осужденных все-таки смотрелись бы на этих остриях, только не в наши времена.
Сердце колотилось как бешеное, так и норовя вырваться из груди. Нервное напряжение быстро достигало своего апогея, заставляя руки зайтись в приступе тремора. Я глубоко вдохнул, пытаясь восстановить сбитое дыхание, и ступил наконец в бесконечный поток людей, стекавшийся к отделанным золотом дверям входа в обитель бога.
Величие церковных залов поразило до глубины души, пока еще бывшей при мне. Иронично прозвучало, но я попытался поскорее отогнать эти мысли прочь. О плохом или язвительном сейчас думать не хотелось, эти размышления я оставил для мирской жизни. В месте, где, как верили люди, обитал сам бог, дурные сквернословия были ни к чему.
Едва я ступил под его сводчатые потолки, внутри появилась зудящая кровоточина, эффект от которой расползался по всему телу и неприятно отдавался в черную метку. Что ж, зато я понимал его происхождение, и не нужно было задумываться, что со мной что-то не так. Я только что в этом убедился. Но я сам обещал оставить дурное за порогом церкви, а потому сразу же переключил внимание на окружавшее великолепие.
Будучи маленьким, я, конечно, ходил в церковь с мамой, выслушивал все службы и исправно отбивал поклоны. Но тогда даже представить не мог, что настолько вдохновлюсь увиденным ныне. А сейчас... Невольно перехватило дыхание.
Тут ко мне подошла бабушка, с головы до ног закутанная в какие-то поношенные платки, и показала свечи, отвлекая от созерцания красот.