Брови невольно поползли вверх от увиденного. Последней каплей моему отнюдь не безграничному терпению стало то, с каким лицом Ньют повернулся к этой женщине. Да в его же глазах плескалась вселенская нежность и щенячья преданность! Огонь, которого я никогда не замечал, когда Ньют смотрел на маму. Мужику скоро сорок лет стукнет, а он ведет себя, словно впервые влюбившийся подросток!
Я был на грани срыва, но в новый конфликт, от которых уже изрядно устал, вступать не хотел, поэтому ненадолго решил остаться в коридоре и отдышаться. Немного успокоившись, вошел на кухню и помахал голубкам рукой. Катрин от неожиданности взвизгнула и начала пытаться хоть чем-то прикрыться, а отец строго смерил меня взглядом.
- Что ты тут делаешь? – воскликнула она, наконец спрятавшись за где-то найденной подушкой. Я удивленно вскинул бровь, но невозмутимо ответил:
- Могу задать тот же вопрос. Я здесь живу. А вот что здесь делаете вы, Катрин?
- Она тоже практически тут живет, - сжав челюсти, недовольно проскрипел отец. Я легко рассмеялся от абсурдности происходящего и уже практически забыл об интересе со стороны Катрин, однако та в очередной раз решила о себе напомнить, видимо, обожая совершать из раза в раз одну и ту же ошибку: приставать к человеку, который совершенно в разговоре с ней не заинтересован.
- Я имела в виду, почему ты дома, Люц?
- А где мне еще быть? – парировал я, все еще не догадываясь, к чему клонит эта особа женского пола, волею случая приведенная в наш дом во времена только начавшегося траура.
- Ну, - начала она, - все твои сверстники сейчас в школу ходят, к выпускному готовятся, экзаменам. А ты?
- А я вот такой вот уникум, - развел руками. – В школу не хожу, потому что меня давно оттуда поперли.
Глаза Катрин медленно, но верно превращались из маленьких бусинок в огромные пуговицы с пальто. Великолепное было зрелище, я им наслаждался, как никогда в своей жизни. Навечно бы сохранил эту усладу.
- Что же ты мог такого натворить, чтобы тебя исключили? – тихо произнесла она. - Имело место, должно быть, очень серьезное происшествие?
Я ухмыльнулся, когда воспоминания о тех временах вновь услужливо всплыли в памяти. Разум подкинул те самые непередаваемые ощущения, которые я испытал, когда Рич принес «благую» весть о моем исключении. Кстати, что-то я давно не списывался со старым друганом, надо ему написать. А то уж похоронили меня, поди. Вместе с матерью-то.
- Да, вы правы, это был крайне ужасный проступок, после которого директор и все завучи решили, что мне, как самому отъявленному разгильдяю и негодяю, больше в школе делать нечего. Я не ходил туда, потому что мать умирала, а сидеть с ней попросту было некому. Скажете, сиделку надо было нанимать? Окажетесь правы, надо было. Только присутствовало всего лишь одно «но»: никто не хотел этим заниматься, а у меня не было на нее средств. Отец дома не появлялся, проводя время, как я смею полагать, с вами, а если и бывал, то дальше своей комнаты носу не казал. А какому учебному учреждению, работающему на материально безвозмездной основе, нужны обычные нахлебники, только тянущие деньги из государственного бюджета? Никому, - я зло усмехнулся и продолжил. – И знаете, в последнее время я все больше убеждаюсь, что вы даже не знали о существовании с его стороны жены. Почему-то возникло стойкое впечатление. Ньют ведь вам не рассказывал? Перед каждым визитом снимал обручальное кольцо и клал его в бардачок машины?
Я повернулся к отцу, яростно ожидая реакции. По его нервно заходившим желвакам я понял, что попал в яблочко. Десять из десяти. Глаза Катрин опасно расширились, и она изо всех сил вцепилась в подушку, все еще находившуюся в руках. Отец, побросав все свои дела и чуть ли не разметав полотенце, коим, очевидно, стыдливо прикрывал свое не слишком большое достоинство, бросился к женщине.
- Ей нельзя нервничать! – зло закричал он, поворачиваясь ко мне. Его искаженное гневом лицо могло напугать кого угодно, но только не меня.
- Почему? – с издевкой спросил я, вопросительно поднимая бровь.
- Да потому что она беременна, идиот! – рявкнул он и снова отвернулся к своей ненаглядной.
Весь сарказм, готовый ядом сочиться до бесконечности, словно ветром сдуло. Я стоял как истукан и недоуменно смотрел на картину перед собой, все еще пытаясь осмыслить услышанное.