- Ты абсолютно права, - широко улыбнулся я, испытывая крайнюю степень удовлетворения от услышанного. – Это самая прекрасная новость, которую мне доводилось слышать за последнее время. А вторая?
- Мы сегодня или завтра идем гулять! Я давно обещала, что вытащу тебя на улицу, и всерьез намерена сдержать свое обещание!
Я чуть не поперхнулся куском яичницы, резком вставшим поперек горла. Наш разговор неожиданно принял странный поворот.
- Да что я там не видел, на этой вашей улице? – заикаясь, попытался отбрехаться я, когда наконец исчезла бесперспективная возможность умереть, подавившись едой. – Зачем мне туда идти? Там холодно, заболею еще и умру раньше, чем через двадцать четыре дня, и все.
- Во-первых, от обычной простуды крайне редко умирают, - наставительно начала она, - а во-вторых, кто сказал, что ты заболеешь? Тепло оденешься, и никакие морозы не будут страшны.
- Я уже отвык от общества, - чуть ли не капризно протянул я. – Для меня в церковь сходить было уже целым приключением. Квестом без поощрения в конце. А ты хочешь погулять.
- Не просто погулять, а вытащить тебя в самый центр вашего захудалого городишки. Я бываю там практически каждый день по поручениям хозяина, и каждый раз там стооолько людей, - протянула она, разводя руки в стороны.
Я обреченно откинулся на спинку стула, смирившись со своей неизбежной участью. Выйти в любое людное место после полугода, проведенного в четырех стенах, рядом с одним-единственным человеком, было сродни долгой и мучительной казни. Я действительно отвык от людей, разочаровался в них, и это была еще одна причина, по которой не очень хорошо поначалу воспринял Катрин.
К тому же, события последних трех дней сильно подкосили мое ментальное здоровье, которое только-только начало восстанавливаться после смерти мамы. Все, чего сейчас хотелось, - лечь и тупо смотреть в потолок, потихоньку переваривая произошедшее в жизни. Боясь признаться в этом даже самому себе, я прекрасно осознавал желание, полуобессилевшей птицей бившееся внутри. Я устал мучиться от безысходности собственного положения. Хотел уйти гораздо раньше срока, этих чертовых обговоренных тридцати дней. Хотя, наверное, все равно бы не смог. Люцифер был прав, кишка для самоубийства у среднестатистического человека слишком тонка. Оставалось лишь тяготиться происходящим, стараясь по возможности максимально от него абстрагироваться.
Но тут шакшука, отделявшая меня от ненавистного решения по прогулке, закончилась, в животе наконец-таки разлилось приятное тепло, а я все еще не был удовлетворен. Хотелось протянуть время, насладиться чем-то еще. Например, кофе. Я не преминул воспользоваться этой возможностью, и вскоре передо мной дымилась кружка сногсшибательно пахнущего напитка. Девушка вопросительно подняла бровь, но я сделал вид, что ничего не заметил.
- Ладно, - подняла она руки, сдавая позиции, - мы сегодня никуда не идем, раз не хочешь. Насильно, словно маленького ребенка, тащить не собираюсь. Но завтра, обещаю, вытащу тебя на улицу, чего бы мне это ни стоило. Так сказать, даю тебе один день на то, чтобы морально подготовиться. Спокойно допивай свой кофе и придумывай, чем будем сегодня заниматься.
Я прекрасно почувствовал вмиг изменившееся настроение девушки, но ничего не хотел с этим делать. За прошедшее время, проведенное буквально в четырех стенах маминой комнаты, я действительно стал социофобом. Просто не мог это отрицать. Да и, откровенно говоря, никогда не видел от людей чего-то хорошего. Как выяснилось, даже отцу я не был нужен, и все, чего тот хотел на протяжении последних лет, это чтобы Алеста убралась из чертового дома вместе со мной и оставила его в покое. Шикарная семейка, ничего не скажешь. Только мама оставалась моим лучиком света в этой непроглядной тьме ненависти ко всему окружающему.
* * *
Мы вновь сидели на теплом балкончике и наблюдали за тем, как крупные снежинки, медленно кружась в воздухе, плавно оседали на землю и сразу же таяли, превращаясь в невесомые лужицы воды. Хотя ноябрь должен был начаться и войти в полную силу только в начале будущей недели, зима уже явно боролась за свои права, пытаясь отстаивать владения.
Хотя наблюдали – громко сказано. Я сидел с телефоном в руках, невидяще смотрел в окно, изредка вылавливая какие-то мелкие детали, и размышлял, стоит ли что-то писать Эшли? Нужно ли его выводить на диалог? А Дабрия молчаливо сидела в одном из облюбованных в прошлый раз кресел и читала небольшую книжку, взятую в недрах некогда маминой библиотеки. Тишина, воцарившаяся меж нами, не была гнетущей. Нет. Наоборот, я чувствовал себя так уютно, как никогда в жизни прежде. Казалось, можно наслаждаться таким времяпровождением вечно, однако тогда было еще больнее вспоминать, что мои дни поразительно сочтены.