- Так… значит… ты знала? – прерываясь на вдох, пробормотал я.
- Я все о тебе знаю, - прошептала она и вновь провела языком, слегка прикусывая мочку и оставляя за собой влажную дорожку. – Не думай, что сможешь от меня что-то скрыть. Я ведь на то и демон.
- А если я не хочу? – жалобно прошептал я, пытаясь собрать разрозненные мысли в единую кучу и нормально сформулировать хоть одно предложение.
Девушка склонила голову и улыбнулась.
- Ты ведь сам себя обманываешь, - меня пронзил, словно удар тока, ее ласковый и нежный тон, ее мягкая, точеная улыбка. – Сам себе же боишься признаться в собственных желаниях. А дней остается все меньше…
Я зажмурился, пытаясь выдавить из памяти невовремя всплывшие картины, как обжимался с бывшей, сбегая с ненужных уроков. Ничего общего с происходящим ныне не было вообще. То была лишь жесткая игра гормонов, а мы их удовлетворяли, как умели в той ситуации. Разворачивавшееся сейчас действо было более интимным. Зрелищем для двоих, где зрители не предполагались. И это было самым приятным: не нужно бояться, что в туалет кто-то зайдет и услышит, как двое малолеток неистово целуются, пытаясь облапать как можно больше тела партнера.
- Но ведь внизу Ньют и Катрин, - вновь попытался возразить я. Демоница хмыкнула.
- Тебе бы лишь отбрехаться, Люц. Так неинтересно. Ньют и Катрин поехали к ее родителям, рассказывать о беременности. И насколько я поняла, раньше вечера возвращаться не планируют. Так что в нашем распоряжении практически целый день, который мы можем провести, как хотим.
Однако, посмотрев на меня, девушка добавила и наконец слезла, даруя долгожданную свободу:
- Но раз ты так противишься, хорошо. Я не буду давить. Подожду, когда будешь к этому готов и сам попросишь. В отличие от тебя, у меня впереди целая вечность. А теперь пошли завтракать.
Такая разительная перемена настроения девушки порой ставила меня в ступор. И действительно, что я тут развонялся, что не хочу ее, когда само тело говорило об обратном?
Я нехотя встал с кровати и натянул последние чистые штаны и майку. В голове проскочила мысль, что надо заложить стирку, но я ее тут же отмел. Заложу чуть позже. Пока что некогда. Сейчас передо мной стояла более насущная проблема: насытить свое зверское чувство голода до отвала.
Мы спустились на кухню, и там меня ждал весьма неожиданный сюрприз. На столе стояла пиала, сверху накрытая плоским блюдом. Рядом покоилась небольшая записка, написанная аккуратным, почти каллиграфическим почерком, совсем не тем, который я привык видеть у отца.
«С добрым утром, Люц. Мы уехали к моей семье. Прости, что не взяли с собой. Я подумала, тебя не стоит беспокоить такими пустяками. Да и уверена, ты бы все равно не захотел лишний раз провести время с отцом в маленьком замкнутом пространстве.
В тарелке овсянка. Надеюсь, к тому времени, когда ты проснешься, она еще не до конца остынет. Приятного аппетита»
И никакой подписи в конце. Впрочем, она и не требовалась. Я прекрасно знал, что Ньют никогда не стал бы опускаться до такого и тратить бумагу на какие-то дурацкие записки. Слишком уж не в его стиле. Слишком… заботливо.
Поднял тарелку и ахнул от удивления. Каша действительно не только не успела остыть, но и выглядела так, словно только что была приготовлена. Пиала исходила ароматным паром медовой овсянки.
На глаза навернулись жгучие слезы. Я покачал головой, пытаясь незаметно их смахнуть. Против воли вспомнился сегодняшний сон.
Тепла…
Тяжело вздохнул и упал на стул. Я не заслуживал заботы, но отчаянно хотел ее получить. Не один раз, а постоянно. Я желал чувствовать себя нужным. Важным. И такой маленький поступок, весивший для кого угодно ничтожно мало, бывший для многих обыденностью, стал для меня всем. Даже чужой человек старался стать близким, не отталкивал, а пытался наладить отношения, несмотря на мой откровенно враждебный настрой. В глубине души я прекрасно понимал, что это обычное поведение среди нормальных людей, но Ньют не был таковым… Он вообще не был нормальным. Поэтому проявление заботы, пусть и со стороны его женщины, выбило меня из колеи.
Совершенно забыв о присутствии Дабрии, я позволил памяти утянуть в омут воспоминаний, полных счастья и детской наивности. Каждое утро, несмотря на то, сколько мне было лет: пять, десять или пятнадцать, всегда начиналось практически одинаково. Для меня вечно оставалось загадкой, как мама находила в себе силы вставать так рано, чтобы приготовить завтрак? Меня будили в половине седьмого, чтобы я успел собраться в школу, и всегда к этому времени на столе уже стояли только что испеченные блинчики, а в плашках лежало свежее ягодное или фруктовое варенье. Даже когда мама заболевала, она все равно вставала и готовила. Но тогда в пиалах была каша. Я одинаково любил и рисовую, и пшенную, и, более того, овсяную кашу. Но дорожил не столько кашей или блинчиками, вышедшими из-под маминой ловкой руки, сколько тем отношением, что она дарила: любовью мамы, ее заботой и поддержкой в трудную минуту.