— А ты помалкивай, когда беседуют взрослые, — сказал дон Марсиаль.
— Ох уж этот недомерок! — заметил алькарриец и продолжал: — Так вот я вам и говорю: не захотел я больше горбатиться ради того, чтобы он целый день ворон считал, а потом приходил меня отчитывать, как ему вздумается. И вот однажды вышел у нас разговор, и я ему выложил все, как есть, и сказал, что слугой у него быть не желаю, об этом не может быть и речи. Вот так и получилось.
— Очень жаль, потому что в отношении заработка для вас это дело было выгодное, правда?
— Вот именно, из-за этого-то я и сдерживался, сколько мог. Если б не это, то давно бы уж он меня только и видел. Но чего нельзя, того нельзя; ну, и настал день, когда все, хочешь не хочешь, выплыло наружу. Тут уж ничего не поделаешь.
— Да, я вас понимаю. Ну, а теперь вы как?
— Перебиваюсь как могу.
— Так ты устрой его, Марсиаль, — вмешался Кока-Склока. — Найди ему место через своего хозяина. Разве не понимаешь, к чему он про свое житье рассказывает?
— Ты газету читаешь или что делаешь, крапивное семя? — рассердился алькарриец. — Еще слава богу, что все тебя знают и не обращают внимания, не то ты показался бы вредней всякого паразита. Думаешь, все на свете, как ты, ходят кругом да около, когда им что-то надо? Прекрасно знает дон Марсиаль, что если бы мне надо было обратиться…
— Ну вот ты и выдал себя! Выдал! — закричал Кока-Склока. — Своими оправданиями ты себя выдал с головой. Скажешь, нет?
— А его заело! — засмеялся пастух, подталкивая кривого локтем.
Алькарриец обернулся к нему:
— И ты тоже заодно с этим вредным насекомым?
Чамарис и оба мясника разговаривали с Маурисио и другими посетителями.
— Вот вы, женатые люди, жалуетесь, — сказал Лусио. — Но вы только взгляните, в каком состоянии одежда у женатого, ну, скажем, через пять-шесть лет после того, как он надел костюм в первый раз, — ведь прекрасно сохранился, а у холостого за тот же срок он в половую тряпку превратится. А чья это заслуга?
— И обувь возьмите, — сказал мужчина в белых туфлях, глядя на свои ноги, — сколько на нее уходит денег, сил никаких нет.
Шофер рассмеялся и сказал:
— Так женитесь. Женитесь и тот и другой, если уж вы так дорожите одеждой и обувью…
Кармело заинтересовался разговором: его оттопыренные уши, торчащие по обе стороны головы, точно ручки у кастрюли, теперь были обращены к собеседникам, он внимательно слушал. Шофер продолжал, обернувшись к нему:
— И вы тоже, Кармело. Раз уж вы так цените свою фуражку, найдите себе хорошую жопу, которая по вечерам будет чистить ее щеткой.
Шофер засмеялся, Кармело тоже смеялся, изобразив кисло-сладкую улыбку и глядя на собеседников из-под козырька:
— Эта уже заслуженная, за ней ухаживать не надо. А что касается женщины, так, уж конечно, она в любом доме нужна. — И он посмотрел на календари.
— Ну ясно, что и говорить. Это же совсем другое дело, — сказал шофер. — Вы не то что сеньор Лусио, которому жена нужна только для ухода за одеждой.
— Теперь, — улыбнулся Лусио, — теперь уже и для этого не нужна. Моей одежде давно терять нечего.
— Ну, вы еще не такой старый! — сказал ему Чамарис. — Не прибедняйтесь.
— Да я и не говорю, что я стар, нет. Но выхожу из употребления, иначе сказать, прихожу в упадок. Шесть-десять один — это все-таки возраст.
— Но штаны-то с вас еще не сваливаются.
— Он им не дает такой возможности, — сказал Маурисио. — И не даст, не беспокойтесь. Как им упасть, коли он с утра до вечера сиднем сидит? Как?
Все засмеялись. Клаудио сказал:
— И это верно. Такой опасности нет. Если не отрывать зад от стула, то, конечно…
— Заниматься тем, чем мы тут занимаемся, лучше сидя, чем на своих двоих.
— Кому это и знать, как не вам, — сказал шофер.
Лусио сделал рукой неопределенный жест. Чамарис игриво продолжал:
— Вы свое отплясали, сеньор Лусио, так, что ли? — И подмигнул ему. — Наверно, так. В этом-то вся и штука, правда?
Лусио посмотрел на Чамариса почти серьезно, покачал головой и медленно сказал:
— Да! Отплясал свое… Так многие говорят в моем возрасте. Свое отплясал. Кой черт! Не согласен я с этим, ерунда какая! Да и как тут, к черту, согласиться? Я считаю — совсем наоборот. Не дали мне отплясать, не дали. Разве не так? Сейчас-то мне и нужно бы доплясывать, пусть хоть сейчас бы мне дали такую возможность! — Он яростно размахивал руками. — Вот в чем дело-то! Пусть мне вернут то, что отняли!