— А какая вам разница?
Сакариас опирался спиной о живую изгородь, раскачиваясь на стуле. Голова его утопала в листве.
— Да дело не в загаре, а в упрямстве, — ведь ты никак не хочешь признать то, что всякому бросается в глаза.
— Ну ладно, Федерико, посмотри вот и сравни мою руку и ее.
— Меня вы в это дело не впутывайте. Обе загорели хорошо — и обе прекрасны.
— Ясно, он не хочет сказать, чтобы не обидеть тебя.
— Может, кончите, а?
— Тут все дело в упрямстве, остальное неважно. Просто зло берет, что есть на свете твердолобые люди.
— Не говорите вслух такое! — закричал Сакариас. — Не хочу ничего подобного слышать! Это все равно что при больном раком говорить о его болезни!
Кто-то спросил, который час. Сакариас схватил Мигеля за запястье, прикрыв циферблат.
— Безумный, как ты можешь в такой момент играть подобной игрушкой! Это же никелированная смерть!
— Ладно, Сакариас, мы ценим твое остроумие. А теперь отпусти-ка.
— Сурово.
— Что поделаешь.
Сакариас, улыбаясь, повернулся к Мели:
— Ужасная личность. Порабощает! Скажи, ну можно так жить на свете? Немыслимо! Это вредно и для здоровья, и для всего прочего. Ну как можно!
Она сказала:
— Послушай, вы возвращаетесь в Мадрид поездом?
— Мы? Конечно, поездом, как же еще?
— Не знаю, глупый вопрос, не обращай внимания. И когда будете в Мадриде?
— Ну смотри: если отсюда поезд отходит в двадцать два тридцать, да еще добавь двадцать минут на опоздание, значит, без десяти одиннадцать… Ты что смеешься?
— Ничего, ты такой симпатичный, так интересно говоришь… — Она замолчала и с улыбкой смотрела на него. — «В двадцать дна тридцать». Ох, силен…
— Ну вот, ты уж и издеваешься. Слова сказать нельзя, вы сразу набрасываетесь, как шакалы. — Он горестно покачал головой. — Посмотрите, как ей весело. Пустячок, а человек уже счастлив!
— Ой, Сакариас, бог с тобой, я не издеваюсь, честное слово, ты совершенно не прав, просто меня насмешила эта точность, понимаешь, мне так понравилось, как ты это сказал…
— Ну как я это сказал? Как?
— Не могу объяснить, да и что за вопрос! Манера, что ли? А больше тут и объяснять нечего. Мне понравилось, как ты сказал, показалось забавным. Что еще ты от меня хочешь?.. Ну, послушай, в общем так: тут нечего и понимать, а если ты и этого не понимаешь, значит, совсем дурачок, и, пожалуйста, не заставляй меня говорить еще, не то я тебе и не такое скажу, если начну дальше объясняться.
— Как же мне не спрашивать, раз в твоем объяснении я вообще никакого смысла не вижу.
— Тогда тем более, вот по этой самой причине, да к тому же все это глупость одна, если я сама не знаю, зачем это сказала и что хотела этим сказать, и вовсе ничего не знаю…
— Теперь ты не горячись, да и с чего?
— Меня зло берет.
— Да почему?
— Почему? Кто его знает. И откуда мне знать? И не все ли равно?
— Тогда почему ты со мной так разговариваешь?
Мели посмотрела на него, опустила глаза и сказала:
— Не знаю, Сакариас, я дура, всем давно известно, что мне нравится, когда терпят мои фокусы, понимаешь. Должно быть, из-за того, что я девушка благородного рода и считаю, будто…
— Ой-ой-ой-о-о-ой, остановись!.. Стой, детка, не разгоняйся так, прошу тебя! Ты вошла в раж, что за дикость! Кидаешься с неба прямо в ад, минуя чистилище. И как круто поворачиваешь, с ума сойти! Так и полпокрышки можно на асфальте оставить при каждом повороте, честно, не преувеличиваю.
— Так вот, не сомневайся, все так, как я сказала… меня разозлит что-нибудь, а я вымещаю это на ближнем. И знаю ведь, что это так. Ну хорошо, вот теперь… Даю тебе слово, что теперь мне хочется плакать… Сакариас, почему ты не треснешь меня?
Марияйо уперлась локтями в стол, залитый вином, и сказала:
— А он прав! — И подперла голову руками. — Ты подумай, вот и сейчас совсем про время забыла. Помнишь не помнишь, а жить только сейчас начинаешь, правильно? Завтра-то ведь все опять по новой.
Фернандо сказал из-за ее спины:
— Такова жизнь, солнышко, не надо ее переворачивать. Хорошие минуты проходят быстрей, чем плохие. Но от этого они не перестают быть хорошими!
Марияйо взглянула на него:
— Что в них хорошего? Только все ждешь чего-то, вот и все хорошее.
— Ты увидишь, в следующее воскресенье, — вмешалась Мария Луиса, — понимаешь, в следующее воскресенье мы снова приедем сюда и устроим такую гулянку, каких свет не видывал.
— Все равно ничего не изменится, следующее воскресенье пройдет, как и это. С чего ему длиться дольше?