— Послушай, Макарио, — прервал его Маурисио, — он мой клиент, и мне не нравится, что ты о нем здесь распускаешь слухи. Так что прошу тебя, прекрати эти разговоры.
— Ну конечно, он — единственный, кого мы здесь не обсудили.
— Я знаю, люди любят посудачить друг о друге, — сказал Маурисио. — Только учтите, в этом доме каждый завсегдатай — особа неприкосновенная. Всякий, кого я допускаю сюда, с той минуты, как он принят, может быть вполне уверен, что имя его будут здесь уважать как при нем, так и в его отсутствие. Тебе такая гарантия тоже дана, и тебе она приятна, верно? Так не нарушай ее в отношении других.
— А мне наплевать, что обо мне говорят, — засмеялся Макарио. — Всякое заведение теряет половину своей прелести, если там не соберешь сплетен, не почешешь язык.
— Мне можете об этом не говорить, — с горечью произнес мужчина в белых туфлях, — этой самой прелести у меня в салоне мужских причесок хоть отбавляй. Но вот мне от этой прелести, клянусь вам, проку никакого. И если бы все заведения, открытые для публики, как гигиенические, так и увеселительные, придерживались бы правил Маурисио, то этим воспитывалось бы уважение к гражданину. И от этого отношения в обществе между людьми не стали бы хуже, поверьте мне, они просто стали бы более культурными.
Из коридора появилась Фаустина:
— Маурисио, а куда ушли эти молодые люди? Выхожу я в сад прибрать за ними, думаю, совсем ушли, и вижу их велосипеды, в такой-то час.
— Несчастье у них случилось, разве не знаешь? Утонула одна девушка.
— Да что ты говоришь! Которая? Они же все были тут, в саду!..
— Нет, Фаустина. Они не все поднялись сюда, некоторые остались у реки.
— Ах, господи боже мой!.. — покачала головой Фаустина. — Какая беда! Хотя можно было ожидать… Приехали кто как, делали что вздумается… Как тут не быть беде? И гляди, какое страшное несчастье случилось, какой ужасный случай! Нет, я не удивляюсь, нисколько не удивляюсь… Видит бог, мне жаль девушку, но я не удивляюсь, могло случиться что-нибудь и похуже… — И снова скрылась в коридоре, продолжая ворчать.
— Интересно посмотреть на их лица, когда они вернутся обратно, — сказал Лусио.
— Так вы их увидите.
Стало тихо.
Заговорил Маурисио:
— Река эта — предательская. Каждый год кого-нибудь уносит.
— Да, каждый год, — подтвердил пастух.
— И всегда кого-нибудь из Мадрида, — заметил алькарриец. — Вот в чем штука; обязательно из Мадрида, других не признает. Вроде только мадридцы ей по вкусу.
— Вот именно, — согласился Макарио, — здешних, похоже, она знает и не связывается с ними.
— Скорей они ее знают и понимают, что с ней шутки плохи.
— Это верней будет, — сказал Амалио, пастух, — конечно, верней. Река она и есть река, очень ей нужно кого-то знать и с кем-то считаться. Правильно вы сказали. В разгар лета она такая, как сейчас, вроде и воды-то в ней кот наплакал, но ей это нипочем: пусть хоть треть воды в ней осталось — на тебе! — ухватит за ногу и заглотнет. Да еще как быстро, жадно, будто с голодухи. И кого она ухватит как следует, того из ее пасти не вытащит сам Тарзан с его гривой, ножом и штанами из тигровой шкуры. Ни за что!
— Что и говорить, — добавил алькарриец, — дорогонько обходится мадридцам неуважение к реке. Научатся плавать в бассейне и приезжают практиковаться на Хараму: ну, пустяки, она такая мелкая, бассейн и то в два раза глубже, вот и забывают, что в лесу и звери есть. Ну да, она мелкая, конечно, она летом мелкая. Только не знают они, что у здешних вод есть и руки и когти, словно у живой твари, и что река эта может схватить человека и заглотнуть его в мгновение ока, — вот чего они не знают.
— Это тебе не бассейн, — сказал Амалио. — Тут омуты, держи ухо востро! Смотри куда угодишь! У этих вод семь слоев со всякими ямами, водоворотами, двойным течением. Река — она как живая, в ней хитрости больше, чем у лисы, и коварства столько, будто в русле ее сплетаются не струи, а змеи. Это тебе не человек. Такой реке доверяться нельзя, она с подвохом. — И пастух засмеялся.
Алькарриец сказал:
— Зимой, зимой бы им приехать да посмотреть на нее, когда она взъяряется и нападает, тогда бы знала, с кем имеют дело.
— Хорошо сказано, — заметил пастух. — Приехали бы в марте, когда вода поднимается и река раздувает шею, как бойцовый петух перед дракой. Паводок так и гудит, и она уносит твой огород со всеми яблонями и глинобитными стенами, со всем, что там, за стенами, было, а потом, когда отхлынет, голое место останется — все равно что пляж, и нужны тут одни разноцветные навесы да будки, модные теперь в дачных местах, скажете — нет?