Фернандо собрал судки, которые Маурисио уже выставил на стойку. Остался один Мигель со своим велосипедом, он дожидался, пока Маурисио подсчитает, сколько с них. Наконец он расплатился и вышел. Себастьян завел мотор.
— Ждите нас у поворота с автострады, на углу улицы Картахена! — прокричал Мигель Себастьяну в промежутке между выхлопами мотора. — Понял? Там и поговорим!
— Хорошо!
Себастьян тронул и выехал на дорогу. Макарио и Кармело вышли к двери посмотреть, как они уедут. Алисия вздохнула:
— У кого еще хватит сил крутить педали до Мадрида?
— Хочешь не хочешь, а ехать надо.
Мотоцикл умчался, и теперь стало видно, как повернулся свет его фар при выезде на шоссе. Даниэль сел на велосипед последним, и все молча и быстро поехали. Макарио и Кармело вернулись к стойке.
— Бедняги!
— Они любили ее, — сказал Кармело. — Заметно, что все любили эту девчушку, которая утонула. Кто больше, кто меньше, но все плакали, это видно по лицам. Хорошо поплакали, и не только девушки, но и некоторые парни. Когда плачет мужчина, значит, его проняло как следует, перевернуло ему все нутро. — Он скрючил пальцы и поднес руку к животу.
— Неожиданное несчастье огорошит самого крепкого, — сказал пастух, — особенно если случается в праздничный день, когда человек весел и беззаботен и думает только о том, чтобы провести этот день интересно, как они говорят, лихо, вот и получается, что они вроде бы с неба падают сразу в преисподнюю.
Алькарриец сказал:
— С мадридцами такое частенько случается, и все из-за того, что в праздники на них удержу нет. Всякие происшествия бывают, когда они развлекаются, а не во время работы. И смертей по праздникам бывает больше, чем в будни. Вот как они проводят праздники.
— Это верно, — согласился пастух. — Забавы ради хотят луну с неба достать, ну, конечно, срываются и сами падают. Будто с ума посходили, все им невтерпеж, вынь да положь, такие отчаянные, что какой уж тут порядок, суматоха одна да неразбериха.
— И мне они кажутся такими, — заметил алькарриец.
— Ну, не стоит преувеличивать, любят они всякие пикники и забавы, только и всего. В Мадриде чего не найдешь.
— Мадрид — это самое лучшее, что есть в Испании, — вмешался Кармело, подкрепив свои слова категорическим жестом.
— Самое лучшее, — не спеша сказал Лусио, — и самое худшее.
Макарио допил свое вино.
— Ладно, — сказал он, — я думаю, сегодня мы всего навидались. Кто идет домой?
— Все, — ответил пастух. — Во всяком случае, мы с ним. — И потянул за рукав алькаррийца.
— Погоди немного, — возразил тот. — Ну кто нас гонит?
— Да нет, не гонят, сказано — домой, и все тут. Завтра рано вставать. Овечки только по холодку и едят. Чуть запоздаешь их выгнать, не притронутся к траве, жарко им, хоть и голодные. Завтра в пять, сам понимаешь, немного похлебки, чашку кофе — и пошел пятки бить о камни. Ты мою жизнь знаешь. Так что идем, Лиодоро, не задерживай меня, я имею право поспать.
— Ладно, приятель, ладно! Вот допью только. Гляди, какой ты себялюбец: из-за того, что тебе рано вставать, всех спать загоняешь. Пусти, порвешь мне рубашку, чем я тогда свое грешное тело прикрою!
Тот отпустил его, и он обернулся к Маурисио:
— Сколько с меня?
— Четырнадцать стаканчиков, — посчитал в уме Маурисио, — четыре двадцать, все.
Алькарриец вынул из карманчика на поясе одно дуро.
— Ваш покорный слуга тоже уходит, — сказал Кармело.
Все четверо расплатились.
— Спокойной ночи.
— До завтра, друзья.
— Прощай, до завтра.
Остались Лусио и мужчина в белых туфлях.
— И обязательно поужинайте сегодня, обязательно, — сказал Макарио мужчине в белых туфлях.
— Там видно будет, — сухо улыбнулся тот. — Прощайте.
Четверо ушли. Наступило долгое молчание. Мужчина в белых туфлях переступал с носков на пятки, не отводя взгляда от своих ног. Маурисио облокотился на стойку, подперев щеки ладонями, и голова его походила на огромный орех. Уставился в одну точку. Лусио поднял глаза к желтому некрашеному потолку, который в середине прогибался, словно какой-то огромный живот. Из трещины торчала щепа. Ставни были выкрашены в свинцово-серый цвет. Ножки столов выглядели слишком тонкими под толстыми мраморными досками. Полки, уставленные бутылками, казалось, вот-вот обрушатся на Маурисио. Вокруг лампочки вились маленькие темные мотыльки. За дверью в лунном свете виднелась полуразвалившаяся труба старой фабрики в Сан-Фернандо. На литографиях ничего нельзя было разобрать, потому что при электрическом свете они отсвечивали. Узкий дверной проем позволял видеть толщину глинобитных степ.