Лусио и Маурисио смотрели на него. Маурисио спросил:
— Так уж плохи дела? Что с вами стряслось, если не секрет?
Гость поднял голову, взглянул на Маурисио из-под насупленных бровей, фыркнул:
— Чепуха. Болтают люди чепуху, а тебе докука. Да и сам-то я хорош: чепуху эту к сердцу принимаю. — Он сглотнул слюну, помолчал, бросил взгляд на поле и продолжал: — И все эта политика. Ерундовая политика, конечно. Мышиная возня, но политика! Одни за это, другие за то. А в парикмахерской говорят много, больше, чем надо. И ты должен терпеть, когда говорят и то, и другое, и бог весть что. Если не стерпишь, клиента потеряешь, а будешь терпеть — попадешь в какую-нибудь историю. Они как будто приходят к тебе единственно затем, чтобы излить всю желчь, всю дрянь, всю тайную злобу, какая у них накопилась друг против друга. И пока ты их намыливаешь и бреешь — готово дело, тебя уже втянули в какую-нибудь свару. Какой только пакости не сотворят. — Он отчаянно жестикулировал, с беспокойством поглядывая на дверь, помолчал, подбирая слова. — Так вот, сегодня утром приходит ко мне Абелардо, вы его знаете.
Слушатели кивнули.
— Значит, приходит он ко мне и рассказывает, что три или четыре человека говорили, дескать надо мне устроить бойкот, чтоб никто не ходил в мое заведение, потому что у меня там нездоровая атмосфера для порядочных людей. — Тут гость сделал паузу, глубоко вздохнул и посмотрел на собеседников. — Вы же понимаете, как мне это надо — создавать в моем заведении нездоровую для кого-то там атмосферу… Всякому ясно! А что прикажете делать? Сгонять их с кресла и выставлять за дверь с намыленной физиономией? Или что? Может, затыкать им рот салфеткой?..
— Самые злые сплетни идут из парикмахерской, — сказал Лусио. — От них больше всего вреда.
Он говорил с таким видом, будто речь шла о каком-то насекомом: о клопе или о вше… А Маурисио спросил:
— Ну, а на этот раз что было?
— Да все этот Хулио… У него, видите ли, Гильермо Санчес арендует помещение под магазин и не хочет освобождать, так он повсюду его высмеивает, кредит ему подрывает. Как-то на днях, в пятницу это было, брил я Хулио, ну и у меня возьми да сорвись с языка, что Гильермо, конечно же, нахал, а в другом-то кресле, позади меня, оказался сеньор, которого водой не разольешь с этим Гильермо. Он безо всяких сразу же бегом к Гильермо и, конечно, ему про этот разговор сообщил, так что сами понимаете…
Даниэль поднял бутылку, запрокинул голову и стал пить, приседая все ниже и ниже. В конце концов поперхнулся и поднялся, от кашля лицо его побагровело. Алисия сказала:
— Так тебе и надо. Не жадничай.
Мигель принялся колотить его по спине.
— Не надо, Мигель, не трудись, все уже прошло. Не в то горло попало.
— Вообще ни к чему было пить вино сейчас, — заметила Паулина. — За обедом бы выпили — и в самый раз. А то получается, что вы без вина ни шагу.
Даниэль обернулся к ней:
— Скажи это своему Себастьяну, если тебе так уж хочется. А меня оставь в покое.
— Ну послушай, я же сказала для твоей же пользы. И еще чтобы праздник у нас не был испорчен. Но можешь не беспокоиться: больше я тебе не скажу ни полслова. Катись ты…
— Да что такое она тебе сказала, — вмешался Себастьян, — что ты на нее взъелся?
— Я, Себастьян, никому праздник портить не собираюсь. Если и испорчу его, то только самому себе, вы все меня знаете.
— Да брось ты, Даниэль! — смеясь, прервал его Мигель. — Лишь бы вино не испортилось, а с праздником как-нибудь управимся.
Все засмеялись.
— Вот это да! Золотые слова!
— Ну ты, Мигель, сказал, как припечатал. В точку попал.
— Уж он скажет, так скажет. Голова!..
— Вон идут наши. Ох, как хочется в воду!
Подошли уже раздевшиеся в кустах ребята.
— Подождем немного, пусть они сначала окунутся. Чем позже, тем вода теплей.
— Так не пойдет! Надо всем вместе! А то неинтересно.
— Конечно, — поддержал Себастьян, — лучше всем сразу.
— Ну, вы готовы? — обратился Мигель к только что подошедшим.
— Да, но послушай: мне кажется, когда мы полезем в воду, кто-то должен тут остаться. Нельзя ведь все это бросить без присмотра.
— А мы будем по очереди смотреть. Подумаешь — проблема.
— Да не переживайте, — сказал Даниэль. — Останусь я. Мне еще не хочется купаться.
— Идет, тогда раздеваемся, давай, Себастьян, шевелись.
Ушли Фернандо, Себас и Мигель. Стало еще жарче, теперь им приходилось все время пододвигаться вслед за уходящей тенью, гонимой яростными лучами, пробивавшимися меж ветвей. Кто-то спросил: