— Понимай как знаешь! — отпарировал Сантос. — Я же тебе говорил, что прогадаешь. Ну что, хочешь? — И протянул ему котлету.
Он и себе взял котлету, проткнул с одного конца прутиком и, подняв повыше, опустил в рот другим концом. Луси почти не ела. Смотрела поочередно на всех и предлагала:
— Я привезла слоеный пирог. Попробуйте, с перчиком, вкуснота!
— Не люблю перец, — отказалась Паулина.
— А ты, Кармен?
Напротив них сидели Алисия, Мели и Фернандо. Алисия отставила еду и, намочив платок газировкой, пыталась стереть с купальника жирное пятно. Луси принялась за пирог, держа кусок бумажной салфеткой. На салфетке было написано: «ИЛСА». Дани спросил:
— Салфеточки с работы таскаем, а?
— Надо же хоть чем-то попользоваться. У меня их много. Дать тебе?
— Спасибо. Я вот часто прохожу мимо, и ни разу не видал тебя за прилавком. В какие часы твоя смена?
— Всегда утром.
— А в каком киоске? Не в том, который стоит у выхода из метро?
— В том самом. Я там как штык с десяти часов.
— Тогда странно… — пожал плечами Дани.
— Теперь подается сангрия. Кто будет пить?
Через головы сидящих потянулись к кувшину смуглые руки Мели:
— Дай мне.
Крепко ухватив кувшин обеими руками, она тряхнула головой, откинула густые волосы и поднесла кувшин к губам. Тонкая струйка потекла по подбородку в вырез купальника.
— Какая холодненькая! Али, хочешь?
Кувшин перешел в руки Алисии. Лусита спросила:
— Вкусно?
— Очень, — ответила Кармен, вгрызаясь в пирог.
Луси протянула кусок пирога Даниэлю:
— Бери, Дани! Хочешь попробовать?
Мужчина в белых туфлях сказал, глядя в проем двери:
— Нечасто увидишь в наших краях мадридское такси, такая колымага посреди полей!
— Сюда едет? — спросил Маурисио из глубины дома.
— Как будто.
— Так это Оканья. Наверняка. Он говорил, что приедет как-нибудь в воскресенье.
Машина пересекла шоссе и уже подъезжала к кафе, оставив за собой огромное облако густой ныли. Маурисио вышел встретить гостей. Туча пыли медленно уплывала к оливковой роще и таяла в листве деревьев.
— Когда ты наконец сменишь эту старую галошу на какую-нибудь посудину поприличнее? — крикнул Маурисио водителю, пока тот задним ходом заводил машину в тень.
Маурисио шел рядом, держась обеими руками за нижнюю кромку открытого окна машины. Оканья в ответ лишь смеялся. Он поставил машину на ручной тормоз и тогда ответил:
— Куплю, когда у меня будет столько деньжат, сколько у тебя.
Маурисио открыл дверцу, и друзья обнялись, похлопывая друг друга по спине. Из машины вылезли толстая женщина, девушка, куча детей и брат Оканьи с женой. Толстуха сказала Маурисио:
— Вы с моим мужем, как всегда, дорвались друг до друга. Ну, как Фаустина? Здорова? А дочка?
— Отлично себя чувствуют. Вы, я вижу, тоже.
Маурисио погладил русую голову одного из ребятишек, взглянул на девушку:
— Ну и ну! Уже совсем невеста. Скоро с ней хлопот не оберешься.
— И сейчас уже хватает, — ответила толстуха. — Вы знакомы с моим деверем и его с-супругой?
Она нажимала на «с», будто лишний раз повторяла букву.
— Очень приятно. Как поживаете?
Оба были худющие. Оканья, водитель, сказал, вытирая пот платком:
— Вот вам и Маурисио, сам великий Маурисио.
Толстуха тараторила:
— Они вас давно знают, Маурисио, мы сто раз рассказывали. Мой Фелипе все время о вас говорит. Скорей детей забудет, чем вас. Ребята! Ну-ка, живо! Что вы стоите разинув рот? Помогите отцу достать вещи из багажника! — И, повернувшись к девушке, добавила: — Фелисита, бутылки возьми ты, как бы они их не разбили. — И снова обратилась к Маурисио: — Это такие нескладехи, кажется, будто войну объявили всему, что бьется. — И покачала головой.
— Такой у них возраст… — ответил Маурисио. — Давайте пройдем в дом, если не возражаете, а то солнце очень уж припекает.
Мужчина в белых туфлях смотрел на них из дверей.
— Какая у вас тут чудесная река, — на ходу говорила толстуха. — На нее вы, должно быть, не жалуетесь.
Мужчина в белых туфлях посторонился, пропуская ее, и покосился на пышный бюст.
— Осторожно, ступенька, — предупредил Маурисио.
Войдя, женщина коротко бросила:
— Добрый день.
За ней вошла супружеская пара. Полицейский отошел от стойки и спрятал руки за спину. Маурисио пригласил гостей присесть.
— А народу тут у вас, — продолжала толстуха, садясь, — с каждым годом все больше. Наша река — одно безобразие. Словом, не Мансанарес, а сточная канава — только позорит Мадрид.