— Да, я слышал, как вы рассказывали про пекарню.
— И все остальное в том же духе. Каждый раз по тому же месту. Только я, в отличие от вас, могу сказать, что жаловаться ни на кого права не имею. Не мои близкие плохо обошлись со мной, а я с ними. По крайней мере, я так понимаю. Так что помалкивай, сказал я себе, и не поддавайся. Ни тому, что было, ни тому, что будет.
Мужчина в белых туфлях провел рукой по лицу. Помолчал. Потом сказал:
— Так что и жениться никакого желания нет. Года два назад я чуть было не попался. Вовремя дал отбой. Думаю, только выиграл, и она ничего не потеряла, и те, другие, которые могли бы появиться. Верно?
Петра отвела рукой свисавшие побеги жимолости и винограда.
— Шикарно! — сказал Оканья, усаживаясь.
Хусти поливала землю, черпая воду из бадьи. Слева от столика, за который сели гости, находился курятник с небольшим загоном, отгороженным металлической сеткой. Очень толстый кролик смотрел на пришедших, навострив уши. Трое младших членов семейства так и прилипли к шестиугольным ячейкам сетки — разглядывали кролика.
— Какой беленький, — сказала девочка.
Кролик подскакал еще чуточку поближе и стал принюхиваться, дергая носом. Хуанито заметил:
— А на кур он никакого внимания не обращает.
— Еще бы! Он же их не понимает. Ты только подумай — ведь это не птица!
— Смотрите, как он шевелит носиком!
— Подумаешь! — сказал старший. — На нашей улице живет мальчишка, который может точно так.
— А какие у него глаза красные! — воскликнула девочка в полном восторге.
Амадео, старший, немного отступил.
— Не прижимайтесь вы так, сетка повалится, — строго сказал он.
Сзади них послышался голос. Обернулся один Амадео.
— Пошли, мама зовет.
Кролик испугался, когда задвигался Амадео. Хуанито сказал:
— Он спрячется вон туда.
Мать снова их позвала. Кролик встал у входа в свой домик. Амадео настаивал:
— Пошли!
— Подожди. Посмотрим, что он теперь будет делать.
Хустина остановилась у них за спиной; они даже не слышали, как она подошла.
— Вас мама зовет.
Все трое испуганно обернулись на голос. Хустина улыбнулась:
— Что? Вам понравилась наша крольчиха? Правда, красивая? А знаете, как ее зовут?
— Разве у нее есть имя?
— Конечно, есть. Ее зовут Хильда.
Девочка состроила обиженную гримаску:
— Хильда? Мне не нравится. Совсем некрасивое имя.
Хустина расхохоталась.
— Послушайте, Маурисио, вы, наверно, знаете, что это за усадьба возле шоссе, по левую руку, как едешь к вам? Там чудесный сад. Знаете? — расспрашивала Петра.
— Я знаю, о чем вы говорите. Это усадьба, которую построил Кочерито из Бильбао, знаменитый тореро, слыхали о нем, должно быть.
— Но он уже умер, — сказал Фелипе.
— Конечно, причем давным-давно. Когда он купил этот участок, здесь еще ничего не было. Даже возле реки.
Петра пояснила:
— Сегодня утром мы обратили на эту усадьбу внимание, правда, Фелипе? Аллея до самой виллы, и какие деревья! Там должно быть просто чудесно, если судить по тому, что видно сквозь ограду.
— Да, там красиво, очень красиво. Теперь все принадлежит другим людям.
— А какая большая! Такая усадьба должна стоить кругленькую сумму, — сказал Оканья. — Раньше умели жить, а теперь строят черт-те что за домики.
Маурисио стоял возле их стола. В окно была видна Фаустина, возившаяся у плиты.
— Ну что это за дети?! Амадео! Сейчас же сюда! — крикнула Петра.
— В Бонанове, под Барселоной, — вступила в разговор невестка Оканьи, — есть очень хорошенькие виллы, построенные с большим вкусом, правда? Роскошные сады с фонтанами, выложенными изразцами, — не один миллион стоят. Они принадлежат людям, у которых есть… — И она пощелкала пальцами, словно пересчитывая банкноты.
— Ну да, — согласился Маурисио, — там много богачей.
Петра снова позвала:
— Дети! Петрита! Сейчас же идите сюда! — Она понизила голос: — Ох эти дети! Уже почти четыре часа!
Дети подошли.
— Давайте, садитесь за стол! Не слышали, что ли, как я вас звала? Надо же, заставлять старших ждать вас!
Фелиса, сидевшая рядом с матерью, глядела на младших с таким же укором, как мать. Хустина вступилась за детей:
— Они смотрели на крольчиху. Не ругайте их. В Мадриде такое не увидишь.
— Она беленькая, — оживилась Петрита, — а глаза у нее красные, понимаешь, мама?