— Какой ужас! Пять штук!
— Ну, это кто как смотрит. Вот если б ты их держала, это было бы плохо, потому что ты их не любишь.
— А что в них хорошего? — сказала Петра. — Пресвятая дева, какая от них вонь! Не управишься за ними убирать: эти твари гадят скорей, чем ты успеваешь подчищать, так и ходи с утра до вечера с метлой и совком. Нет уж, спасибо! Животных мне не надо! Ни кошек, ни собак, ни кого другого. На кой ляд?
Невестка Оканьи расхохоталась:
— Петра, прости меня, не сердись, но я просто не могу! Ты так смешно говоришь! — Она похлопала Петру по руке, закатываясь смехом. — Ты такая интересная, такая чудачка!
Петра сначала глядела на нее недоверчиво, потом тоже засмеялась, и теперь обе изнемогали от смеха, глядя одна на другую, и никак не могли остановиться.
— Ну что за дурочки, — сказал муж каталонки, — кошмар!
Больше за столом никто не смеялся, все уставились на них.
— Отчего они смеются, папа? — возбужденно спросила Петрита, дергая отца за рукав. — Ну скажи, отчего?
— Да просто так, деточка, просто так, — непринужденно ответил тот. — С мамой это бывает…
— О, господи… надо же!.. — стонала Петра, задыхаясь от смеха. — Ой, умираю!..
— Это хорошо, что у вас веселое настроение. На здоровье!
— Ну она бесподобна, правда? — восклицала невестка. — Бесподобна!
Наконец смех утих. Дети смотрели на взрослых, не зная, что сказать.
Фелипе обратился к брату:
— Серхио, как ты насчет сигары, а? Запалим?
— Ну давай, — ответил тот, поправляя засученные рукава, словно собирался взяться за тяжелую работу.
Серхио стряхнул с колен крошки. Фелипе протянул ему сигару «Фариас»:
— Держи. Они — что надо, сам увидишь.
Фелипе Оканья сунул сигару в рот и похлопал по карманам брюк и пиджака, висевшего на спинке стула, отыскивая спички.
— Огонь — за мой счет, — сказал его брат.
— Папа, тебе очень нравится курить эту сигару? — спросила Петрита.
— Да, доченька, как тебе пирожное, которое ты только что съела.
— А тебе, дядя, тоже нравится?
Серхио в это время раскуривал сигару, за него ответила жена:
— Понимаешь, твоему дяде всегда нравится то, что ему вреднее всего.
Серхио поднял на нее глаза, оторвавшись от сигары, потом глубоко вздохнул, а Петрита провожала взглядом брошенную спичку, дымной кометой опустившуюся на землю.
— А как твой гастритик? — спросил Фелипе.
— Как ему и положено.
— От добра никогда худо не будет, Нинета, ты не беспокойся. Ничего твоему мужу не сделается, если он сегодня кое-что себе позволит. От хорошего ни с кем еще беда не приключалась. В жизни не слыхал, чтоб от этого кто-нибудь умер.
— Не совсем это так, Фелипе. Бывает еда здоровая, а бывает и тяжелая. Серхио вечно мучается желудком. Ну ладно, я его оставлю в покое, пусть сам думает, не маленький…
Хуанито встал со стула.
— Э, ты куда это? — раздался голос Петры.
Мальчик снова сел, не сказав ни слова. Амадео спросил:
— Мама, можно мы пойдем к кролику?
— Вы поели? Покажите-ка ваши мордашки…
Все трое под взглядом матери смотрели паиньками.
— Можно. Но глядите, оттуда — ни на шаг. Чтоб я вас видела, ясно? И ведите себя как полагается. Можете идти.
Все трое разом вскочили и помчались к курятнику.
— А ты, Фелисита, не хочешь пойти с ними?
Фелиса покраснела.
— Мне неинтересно, — сказала она сдержанно.
Раздался рев Петриты, которая шлепнулась посреди сада. Она плакала, уткнувшись лицом в землю, и не вставала. Серхио поднялся было, чтобы ей помочь, но Петра остановила его:
— Оставь ее, Серхио. Не надо. Ну-ка, дочка, вставай сейчас же, не то я сама тебя подниму!
Петрита заревела еще громче.
— Ну, я вижу, ты соскучилась по пруту! Я тебе что сказала?
— А вдруг ей в самом деле больно? — предположил Серхио.
— Ну да! Я ее как себя знаю. Впрочем, плоть от плоти моей, как тебе известно. Она хитрее хитрого, вот что.
Петрита поднялась и продолжала плакать, стоя у стены под навесом. Амадео подошел к ней и потянул за руку, но девочка уперлась, намереваясь и дальше лить слезы под сенью виноградных лоз.
— Ты что, сестренка, не хочешь посмотреть на крольчиху? — спросил Амадео. — Смотрите, какая плакса…
Фелисита сидела рядом с матерью, скрестив руки на груди и глядя в землю невидящим взором, загадочная, отсутствующая, воплощение полной отрешенности. Фелипе затянулся сигарой:
— Ну как?
Брат одобрительно кивнул, выпуская дым. Нинета смотрела на мужа, который созерцал пепел на кончике сигары; он сидел, закинув руку за спинку стула, и в рассеянности перебирал пальцами листья жимолости. Петра вздохнула: «О, господи!» Ее пышная грудь поднялась и опустилась. Она посмотрела на детей. Петрита, успокоившись, присоединилась к братьям. Все трое снова прилипли к металлической сетке, повернувшись спиной ко всему свету. Великая Белая Крольчиха откусывала острыми резцами кусочки салата и поднимала мордочку, глядя на детей и вовсю шевеля носом, усами и пушистыми щеками. Хуанито сказал: