— Ясно дело, когда ты охотишься, зажмуриваться тебе не нужно, — напустился на него Кока-Склока, — а какое еще утешение нашел ты в своем вываренном глазу — не знаю, но вот если ты его вырвешь, так хоть сможешь им вместо мяча играть.
Алькарриец рассмеялся:
— Ну у тебя и язычок, ничего не скажешь. Тут уж ты никому спуску не дашь. Ноги у тебя не работают, зато язык мелет. Даже больше! Я так скажу: когда с одного боку не хватает, с другого — с лихвой. У калек, вроде нас с тобой, так оно и есть. Обязательно что-нибудь да выделяется. Хочешь знать, что у меня?
— Незачем говорить, — отпарировал Кока-Склока. — Ты всегда отмочишь какую-нибудь ерунду или грубость. Не иначе как из Алькаррии свалился.
Кока-Склока вернулся к игре.
— Ну да, из Алькаррии, — сказал невысокий человек, который вошел вместе с кривым. У него через плечо висела пастушья сумка. — Из Алькаррии, оттуда на нас все беды сыплются. Оттуда спускаются лисицы и волки, которые душат овец.
— И этот туда же? — вмешался алькарриец. — Знаешь, ты лучше побрился бы хоть в воскресенье, если собрался лезть в разговоры с людьми. — Обернувшись к Чамарису и мясникам, он продолжал: — Так это правда, что тут утешиться не может только тот, кто этого не хочет. Вы знаете, что мне сказали, когда в восемнадцать лет я потерял глаз?
— Какую-нибудь глупость, — сказал Клаудио. — Что же?
Алькарриец вытер рот тыльной стороной ладони:
— Дня через два или три после происшествия попадается мне навстречу один мой земляк… Да, а случилось это из-за коробки с пистонами, ну, знаете, патентованные, у которых дырочка в серединке, сейчас таких уже не выпускают… Так вот, встречается мне этот дядечка и говорит: «Не горюй, с этим делом тебя в армию не возьмут». Я послал его подальше. Очень уж мне это обидным показалось. Потом, знаете ли, прошло время, и настал день, когда мой возраст призывали, я, представляете себе какая радость, остался дома, а мои-то сверстники пошли служить. Ну, что вы скажете?
— Да, все имеет свою хорошую и плохую сторону.
— Вот почему я и говорю, что тут утешиться не может только тот, кто этого не хочет. Даже из несчастья можно извлечь пользу. Во внешности мне терять нечего: что некрасивый и кривой, что просто некрасивый. Так что дело только в зрении. Но и тут, знаете, могу вам сказать, что одним глазом видишь лучше, чем двумя. Я не шучу. Дело в том, что, когда у тебя только один глаз, ты знаешь — он у тебя один и стараешься глядеть им как следует и днем и ночью, и глаз этот становится ох каким зорким! — Кривой указал пальцем на свой здоровый глаз. — В конце концов получается, что одним глазом ты начинаешь видеть многое такое, чего бы не увидел и двумя.
Оканья продолжал беседовать с шофером:
— Из тех, что выпускают сейчас, лучше всех — «пежо». Хотя у них и низковата посадка, трудно ремонтировать.
Солнце клонилось все ниже. Теперь оно, похожее на сверкающий круглый поднос, как будто висело уже метрах в шести-семи над горизонтом. Западные склоны холмов возле Паракуэльоса окрасились багрянцем. Возвышенность спускалась к Хараме крутыми уступами, образуя овраги, террасы, расщелины, разломы, осыпи, холмы, разбросанные в беспорядке, словно груды белесой земли, и все это, вместе взятое, выглядело не следствием геологического процесса, а результатом работы каких-то гигантов, которые лопатами и заступами сбрасывали землю в отвал как попало. Под косыми лучами вечернего солнца неровности рельефа приобретали резкие очертания, которые никак не вязались с представлением о медленном воздействии слепых сил природы, а вызывали мысли о причудах развлекавшихся здесь когда-то великанов.
— Вон там Паракуэльос, да, Фернандо?
— Да, Паракуэльос-дель-Харама. Вон торчит колокольня. Идем, не задерживайся.
— Ты там был?
— В Паракуэльосе? Нет, дорогая. Что я там потерял?
— Ну, я не знаю, мог и побывать зачем-нибудь. А мне сейчас хотелось бы посидеть вон над тем обрывом. Вид оттуда, наверно, — красота.
Они пошли дальше.
— Ну, мы уж тебя знаем, Мели. Ты всегда была фантазеркой.
Теперь до них снова доносились музыка и шум из закусочных. Длиннющие тени Фернандо и Мели двигались перпендикулярно реке. С террасы над нижним бьефом плотины уже совсем ушло солнце, прохладная тень и близость воды взбодрили людей. Грохотал водоспуск. Мели и Фернандо снова прошли вдоль столиков по самому краю бетонной площадки. Мели посмотрела на водовороты взбаламученной воды, потоки которой разбивались о боковые стенки, прежде чем устремиться в горловину водоспуска.