Только когда все отчитались и собрались уходить, Илья вдруг позвал ее:
– Соловьева?
Остальные расступились и замерли, не понимая, им тоже нужно остаться или Илья хочет поговорить с Ингой наедине. Она тоже не поняла, но ей стало очень неуютно, словно на нее направили свет софита. Он раньше никогда не называл ее по фамилии.
– Пресс-релиз, который ты прислала, ужасный. Ты цитату эту вообще откуда взяла? Я ее даже согласовать не буду пытаться, позорище. Перепиши немедленно.
Инге моментально стало так нестерпимо жарко, словно ее объял столб пламени. Она видела, что остальные опустили глаза. Пресс-релиз был сущим пустяком, и поэтому реакция Ильи выглядела необъяснимой. Он вообще нечасто критиковал кого-то, тем более так резко, тем более – при всех. Инга ощущала, что внимание коллег, хоть они и делали вид, что разглядывают пол, приковано к ней. Илья не смотрел на нее, деловито распахнув крышку ноутбука и всем своим видом давая понять, что разговор окончен. Лицо его сохраняло все то же угрюмое выражение.
– Ясно, – сказала, наконец, Инга и, развернувшись, первой вышла из кабинета.
– Чего это он так на тебя? – спросила Мирошина, как только они вернулись на свои места. В голосе ее звучало не сочувствие, а плохо скрываемое удовлетворение.
Инга передернула плечами.
Остальные вроде бы не смотрели на нее, но она все равно ощущала исходящее от них любопытство. Инга села перед компьютером, разбудила его и уставилась на открытый вордовский документ с пресс-релизом. Краем глаза она видела, что выражение Алевтины отражает выражение сидящего напротив нее Галушкина: они не смотрели друг на друга, но выглядели совершенно одинаково – подчеркнуто беспечно, словно еще немного, и начнут насвистывать себе под нос.
В носу у Инги предательски защипало, и, поспешно встав (пожалуй, слишком поспешно), она устремилась в туалет. Она шла так быстро, рассекая воздух, что ощущала его прикосновения к своим пылающим щекам. Вбежав в туалет, она заперлась в первой же кабинке и приготовилась заплакать.
Слезы, впрочем, не полились. Инга постояла некоторое время, зажмурившись, но, поняв, что приступ миновал, с шумом выдохнула и села на крышку унитаза. Лицо все еще горело. Ей хотелось поплескать в него холодной водой, но она не могла позволить себе такую роскошь – испортит макияж.
Некоторое время Инга собиралась с мыслями. Она не знала, что ее сильнее расстроило – злобная придирка Бурматова или лицемерное безразличие остальных, сквозь которое отчетливо проступало радостное возбуждение. Ууу, стая стервятников! Однако стоило ей вспомнить сцену в кабинете, как глаза у нее опять увлажнились. Это было несправедливо, унизительно. Она написала сотню пресс-релизов, которые Илья принимал не глядя, и этот ничем не отличался от остальных. Вот она, та самая месть. Хоть Инга и готовила себя к ней, она почувствовала себя в ловушке.
Она вдруг вспомнила, как в самом начале их отношений у нее дома они смотрели ужастик и каждый раз, когда Инга непритворно вскрикивала, потому что и в самом деле боялась, Илья обнимал ее, а она, прижавшись к его груди, смотрела на экран краешком глаза из-под завесы волос. И следом – как она заваривала чай у Ильи на кухне и вдруг поймала его пристальный взгляд, которым он следил за ней, стоя у окна. Она смутилась и спросила, почему он так на нее смотрит, а Илья сказал, что ему нравится, как она двигается, никогда не совершая ни одного лишнего движения. И то и другое произошло зимой, когда Инга все еще надеялась полюбить Илью, и оба эти случая тогда наполнили ее настоящей нежностью – потому что они были искренними, и ей было хорошо. Она даже сейчас вспомнила их с теплотой. И теперь это, не говоря уже обо всех его ухаживаниях, похвалах, подарках, любовном признании в Париже, оказалось перечеркнуто тем, что она совершила неугодный ему поступок. Как будто он разом все отменил, словно и не было ничего. Инга уже сама забыла, какую густую злобу испытывала к Илье последние недели, и сейчас почувствовала себя просто незаслуженно обиженной и несчастной.
Едва Инга пожалела себя, как из глаза выкатилась слезинка. Инга шмыгнула носом и запрокинула голову. Нельзя было плакать, тушь размажется, а косметичка у нее в сумке на столе, сразу не поправишь. Это были совсем не те быстрые злые слезы, с которыми Инга вбежала в кабинку, наоборот – тягучие, полноводные, чтобы всхлипывать всласть, смаковать горести. С этим можно было подождать и до вечера.