Инга просидела в туалете достаточно долго, чтобы с лица сошла краснота, и только после этого вернулась на свое место. Атмосфера в отделе царила обычная, на нее никто не смотрел. Видимо, уже успели перемыть ей кости. Инга включила компьютер и еще раз перечитала пресс-релиз. Заменив несколько слов, она взяла другую цитату из старого пресс-релиза, немного подкорректировала ее, вставила и послала Илье. Если ему и на этот раз не понравится, Инга скажет, что точно такую же реплику Кантемирова он согласовывал ей пять месяцев назад.
Успокоившись, она рассказала обо всем Максиму. Он сразу же занял ее сторону, чем немного поднял Инге боевой дух.
«Он, конечно, охренел. Надо было послать его на фиг».
«В той ситуации это было проблематично. Да и я, если честно, не ожидала такого».
«Еще бы. Кто ж ожидает, что человек, с которым ты спал, мудак. Это всегда неприятное открытие».
Инга мрачно подумала, что об этом она, увы, догадывалась. Жалость к себе постепенно начала проходить, вновь уступая место злости.
«У тебя бывало так?»
«Да нет. По крайней мере, если кто-то и оказывался мудаком, то мне после расставания не приходилось иметь с ним дело».
«Завидую».
«Ну ничего. Будем надеяться, что через недельку он все же остынет».
«Будем. Потому что долго это я терпеть не собираюсь», – воинственно заявила Инга.
Однако Илья не остыл ни через неделю, ни через две.
Он придирался к ней за все: за опоздания, за слишком долгие обеды, за то, во сколько она уходила вечером, за статьи и презентации, за письма, про которые она ему не напомнила, за не забронированную для встречи переговорку. При этом Инга опаздывала на пару минут, обедала вместе со всеми, уходила с работы после шести, старалась писать все тексты в срок, про письма напоминала, но давно, а переговорку должен был вообще забронировать Галушкин. Илья не слушал ее оправданий. Стоило Инге начать защищаться, как на его лице появлялось все то же брезгливое выражение, как тогда в баре, после чего он разворачивался и уходил, даже не дав ей закончить фразу. Унизительнее всего было то, что эти выволочки Илья устраивал Инге исключительно перед всем отделом. Наедине он с ней вообще больше не разговаривал, в мессенджерах не переписывался, личные имейлы не слал – только обязательно с кем-то в копии.
Поначалу все в отделе воспринимали происходящее как развлечение. Каждый раз, когда Илья отчитывал Ингу, ее коллеги начинали переглядываться и едва ли не хихикать. Это подрывало ее уверенность в себе даже больше, чем несправедливые упреки. С Ильей было все понятно – он ее ненавидел, но что она сделала остальным? Инге каждый раз было так обидно, что на глаза опять наворачивались слезы. Она пыталась их скрыть, глядя в сторону и часто моргая. О том, чтобы дать Илье отпор, не могло быть и речи – лишь бы не разреветься у всех на глазах. Вообще-то Инга плакала легко и нисколько этого не стеснялась: она запросто могла разрыдаться в кинотеатре над грустным фильмом или в очереди, если ей нахамили. Перед своими молодыми людьми, едва узнав их получше, она заливалась слезами и вовсе по любому поводу. Такая непосредственность объяснялась просто: Инга давно выяснила, что ее плач обезоруживает, и пользовалась этим средством безо всяких угрызений.
Но здесь было совсем другое дело. Для Ильи ее рыдания стали бы подарком, а для остальных – нескончаемым источником сплетен, поэтому Инга изо всех сил держалась. Она даже не догадывалась, что это так болезненно и тяжело. Каждый раз, когда Илья ее ругал, явно наслаждаясь процессом, а остальные посмеивались, кидая друг на друга многозначительные взгляды, у Инги знакомо перехватывало горло и свербило в носу. От этого неприятного ощущения можно было легко избавиться, дав волю слезам, но делать этого ни в коем случае не стоило, поэтому следом на Ингу накатывала паника: а вдруг не сдержится? В итоге горло сдавливало еще больше, дышать становилось невыносимо, и это, в свою очередь, только усиливало страх, как в заколдованном круге. Инга могла только молча смотреть в пол, молясь, чтобы выговор закончился раньше, чем ее силы терпеть. Постепенно она стала бояться этих стычек с Ильей не из-за них самих, а только из-за угрозы опозориться.
Однако чем больше Илья на нее нападал, тем меньше смеялись остальные. Через три недели все признали, что он перегибает палку, и даже пытались Ингу подбодрить. Особенно ее удивила Мирошина. Еще недавно она была главной заводилой Ингиной молчаливой травли, а теперь неожиданно стала сочувствовать ей больше всех. Каждый раз, когда они выходили из кабинета Бурматова, Мирошина негромко возмущалась и заставляла присоединяться остальных. Чтобы поддержать Ингу, она потащила ее с собой и Алевтиной на лекцию по истории моды, потом уговаривала пойти с ней вместе на концерт каких-то японских барабанщиков, постоянно пыталась чем-то угостить – то своим безглютеновым печеньем, то овощными чипсами, а однажды после очередной придирки Ильи встала со своего места и, к Ингиному величайшему изумлению, обняла ее. Инга относилась к этой внезапной сострадательности подозрительно, но постепенно поверила, что Мирошина вполне искренне хочет ее поддержать. Очевидно, эта внезапная оттепель объяснялась бескомпромиссностью Ингиной опалы.