Инга считала дни до конца месяца, после которого Илья, как он говорил ей в Париже, должен переехать. Четыре недели в таком режиме еще можно было прожить, но не больше. Ей и так уже не хотелось ходить на работу, и каждая неделя до выходных тянулась бесконечно. Однако в конце месяца ничего не произошло. Сам Илья ни о чем не объявлял, Мирошина, как Инга постаралась исподволь выведать, тоже ничего не слышала. Следующую неделю он как ни в чем не бывало ходил в офис, и Инга заподозрила, что с его переездом что-то не заладилось. Это, с одной стороны, внушало злорадство, а с другой стороны, пугало: сколько же еще он будет над ней издеваться?
Максим, которому Инга жаловалась беспрерывно, спросил, не думает ли она сменить работу. Ингу это предложение застало врасплох. Она так привыкла считать, что ее мучения закончатся с отъездом Ильи, что даже не помышляла об этом, сосредоточившись на исчезающих днях в календаре. Однако теперь она зашла на «Хедхантер», обновила резюме, просмотрела с десяток вакансий и даже получила два письма от каких-то кадровых агентств, хотя сама ничего им не отправляла. Все варианты были непривлекательные: либо требовался огромный опыт, либо, наоборот, искали стажера, зарплата же везде была «по результатам собеседования». Инга догадывалась, что ее нынешняя зарплата, спасибо Илье, значительно выше того, что ей предложат на новом месте. Открывая каждую новую вакансию, Инга пробегала глазами по первым строчкам описания, видела фразы вроде «быть, а не стараться стать спецом в PR» или «погрузиться в бизнес и понять боли клиентов, которые решает наш сервис» и переходила к следующей. Везде ей что-нибудь не нравилось: язык, которым написано объявление, угрожающие намеки «быть готовым к ненормированному графику» или требование «постоянно генерировать контент для Instagram». Особенно смешные вакансии она пересылала Максиму, и они вместе над ними смеялись – на короткое время это увлекло их почти так же, как анкеты в тиндере. Однако за три дня изучения «Хедхантера» резюме Инга так никуда и не отправила, поскольку в каждом объявлении обязательно находился непреодолимый недостаток.
На самом деле ей вовсе не хотелось менять работу. Помимо того, что ничего сопоставимого с ее нынешней не находилось, она не хотела сдаваться. Это было бы унизительно. Ее уход означал бы, что Илья победил. Она сперва гадала, почему он не уволит ее сам, но пришла к выводу, что даже для него это был бы слишком вызывающий жест. Илья выбрал стратегию изводить ее бесконечными упреками, пока она не решит, что с нее хватит. Инга не желала доставлять ему такую радость. Более того: с тех пор как весь отдел постепенно перешел на ее сторону, она даже находила извращенное удовольствие в своем положении жертвы. Теперь, когда Илья ругал ее на глазах у всех, Инге больше не хотелось плакать, но она все равно страдальчески смотрела в пол и молчала – это гарантировало ей большее сочувствие. Ее жалели и восхищались тем, как стоически она переносит несправедливые упреки. Всеобщее одобрение, которое она постепенно заслужила, поднимало Ингу на ту самую вожделенную моральную высоту. С нее она презрительно взирала на Илью, испытывая теперь не стыд или вину перед ним, а затаенную злость, дремавшую в ней до поры до времени, как свернувшаяся змея.
Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы в один прекрасный день Галушкин не вернулся со встречи и не сказал, что в отдел развития бизнеса ищут руководителя.
Инга, правившая в этот момент статью (уже не в первый раз – предыдущие версии Илья, как обычно с издевкой, отверг), сначала не придала этому значения. Она даже толком не знала, чем занимается отдел развития бизнеса. Однако спустя пять минут она поняла, что не может сосредоточиться на тексте. В ее сознании, как молнии на горизонте, вспыхивали неясные, едва уловимые мысли. А что, если это ее шанс? О таком изящном повороте событий можно было только мечтать – сменить работу, не поменяв компанию, более того, уйти на повышение, вырвавшись из подчинения Ильи.