Она посмотрела на Мирошину с состраданием. Каково же ей, наверное, было. Она ведь замечала, что Илья к Инге неравнодушен, и это наверняка бередило ее собственную рану.
– Мне очень жаль, что с тобой произошло такое, – тихо проговорила Инга.
Мирошина усмехнулась в ответ.
– Да уж, ничего хорошего. Не самая светлая страница моей биографии. А теперь ваша история всплыла, и я постоянно об этом думаю. Могла бы я тогда всем признаться? Ну, не писать в фейсбук, но, может, в отдел кадров пойти или еще куда-то.
– А сейчас ты могла бы?
– Что могла бы?
– Ну, рассказать об этом? Сейчас есть только мое слово против его. Но если ты подключишься, нас будет уже двое. Может, и еще кто-то признается. Но главное – даже двух наших случаев будет достаточно, чтобы всем все стало окончательно ясно.
Мирошина оторвалась от созерцания своей крышечки и вперилась глазами в Ингу. По тому, как она молчала, Инга уже догадывалась, что ответ ее не обрадует, тем не менее лицо у Мирошиной оставалось задумчивым.
– И что ты мне предлагаешь?
– Они проводят проверку. Когда вызовут тебя, расскажи об этом!
– Меня уже вызывали. По-моему, они уже весь наш отдел вызывали. Ты не знала? Ну да, остальные предпочитают при тебе это не обсуждать. В общем, я уже ходила и ничего не сказала.
Инга, кажется, впервые сделала глоток кофе.
– А о чем у тебя спрашивали? – поинтересовалась она, желая скрыть разочарование. Ее не только расстроило, что Мирошина промолчала, но и задело оброненное замечание, что остальные при ней стараются ничего не обсуждать.
Мирошина неопределенно пожала плечами и тоже наконец отпила кофе.
– Да ерунду всякую, если честно. Какая атмосфера в коллективе. Нравится ли мне работать с Ильей. Как у меня складывались отношения с тобой. Как у тебя складывались отношения с остальными. Замечала ли я что-то между тобой и Ильей. Могу ли я вспомнить случаи неадекватного поощрения им тебя.
– И что ты ответила?
– Ответила, что ничего не знаю. Мое мнение: я не хочу в это встревать. Чем меньше я скажу, тем лучше.
– Но при этом ты решилась рассказать мне, что Илья к тебе приставал. Я очень это ценю и понимаю, как тебе непросто, поэтому ужасно благодарна. Только, видишь, если я одна буду знать об этом, ничего не изменится. Вдруг моих обвинений покажется мало и они его восстановят?
Пока Инга говорила, Мирошина продолжала ввинчиваться в нее взглядом. Выдержав паузу, она произнесла, сделав особое ударение на первое слово:
– Я точно ничего никому говорить не буду.
Инга сжала губы от досады, но в следующую секунду ее озарило:
– Постой. Ты ничего говорить не будешь, а если я скажу? Мне уже терять нечего. Я могу написать еще один пост. Тогда ни у кого не останется сомнений. Главное, ты будешь готова подтвердить?
– Я сказала тебе, что не хочу встревать. Просто знай, что ты не одна. – Мирошина поднялась со стула. – Я сама всем об этом рассказывать не буду. Дальше сама смотри. Мне надо в дамскую комнату, так что ты иди, увидимся наверху.
Она вышла из кофейни, оставив недопитый стакан на столе. Инга посидела несколько секунд в одиночестве, а потом направилась в офис.
Пока она ехала в лифте, внутри нее, словно следуя за движением кабины, нарастало воодушевление. Понимала ли Мирошина, какой царский подарок ей сделала? Ингины обвинения против Ильи выглядели неубедительно – теперь, когда на горизонте замаячило подкрепление, она могла позволить себе признаться в этом. Но если добавить к ним слова Мирошиной, то все становилось ясно как день. Ни одна комиссия не устоит против таких доказательств. Илью уволят, Инга победит. Интервью, Париж, икона феминизма.
Пока она стремительно шагала между столами к своему месту, ей стало немного совестно перед Мирошиной. Та поделилась с ней тайной, а Инга даже толком не могла пробудить в себе сочувствие, все заслоняло предвкушение торжества. Однако Мирошина неспроста рассказала ей об этом. Что бы она ни говорила в конце, она никогда бы не призналась Инге, если бы не хотела сделать свою историю публичной. Молчала же она до этого много месяцев, значит, могла бы молчать и дальше, но совершила осознанный выбор в пользу откровенности.