Едва переступив порог, она спросила себя, что вообще заставило ее думать, будто здесь она найдет понимание. Мать выглядела ровно как всегда: белоснежная взъерошенная стрижка (на других женщинах она могла бы смотреться нелепо, но матери безупречно шла), льняная кирпичного цвета рубашка, серебряные кольца на пальцах и лицо как прекрасная пустая чаша – любоваться ею со стороны и не испить ни капли.
Гектор бросился к Инге и носом ткнулся ей в ноги. Инга погладила его по голове, отчего он пришел в восторг, завилял хвостом и даже привстал на задние лапы, чтобы достать до Ингиного лица.
– Проходи, – сказала мать. – Сейчас чай поставлю.
Инге было жарко и чая совсем не хотелось, но это был обязательный ритуал, который они с матерью исполняли, поэтому она даже не подумала сказать нет.
Мать, как обычно, вскоре принесла поднос с чашками и чайником и расставила их на столе. Она ничего не говорила и, даже усевшись в кресло и сделав глоток, продолжала молчать. Инга подумала, что если и она не раскроет рта, то они с матерью могут просидеть в абсолютной тишине до тех пор, пока Инга не соберется домой. Она вдруг рассвирепела. Почему сочувствие и ласку ей приходится выгрызать зубами?
– Ну, как на работе? – спросила мать, поставив чашку на стол.
– Плохо, – резко ответила Инга.
Мать переплела пальцы под подбородком и задумчиво на нее посмотрела.
– Могу себе представить.
– В самом деле?
Мать не отреагировала на сарказм, а Инга устыдилась своей вспышки.
– У меня сложный период, – промямлила она. – А еще… еще меня сегодня отстранили.
И сказав это, Инга вдруг почувствовала, как лицо ее скривилось, словно какая-то сила смяла его, голос надломился и из глаз потекли слезы.
– Они сказали, что это выходной, – проскулила она, нисколько не стараясь сдержаться и не вытирая слез. Они струились по щекам и повисали на подбородке, прежде чем упасть на Ингину футболку. – Но это не выходной! Они говорят… вернусь… когда проверка закончится. А я боюсь, чем она закончится…
Мать легко встала со своего кресла и села на подлокотник Ингиного. Та сразу же прижалась к ее боку, зарыдав пуще прежнего, и потянулась было обнять ее, но в последний момент что-то помешало ей это сделать, и Инга бессильно опустила руки. Она продолжила, однако, сидеть, уткнувшись в материнскую кирпичную блузку, и щедро орошала ее слезами.
Мать застыла на подлокотнике как изваяние, а потом все же провела ладонью по Ингиным волосам. Инга всхлипнула и тут все же порывисто ее обняла, но мать опять словно окаменела. Инга разжала руки и тут же отстранилась.
– Извини, – пробормотала она, стирая слезы со щек. – Я не хотела плакать.
Мать так же легко поднялась и пересела обратно в свое кресло. Инга с тоской подумала, как упоительно было бы обрушиться на нее за это равнодушие, за это тщательно отмеренное сострадание. Гнев был бы куда благороднее, чем унизительная жалость к себе, но она не испытывала гнева. Злиться на мать было все равно что на океан или на луну – какое им дело, прекрасным и величественным, до обычных смертных? Нужно утешаться тем, что они просто есть.
Мать подлила ей чаю, хотя Инга еще не сделала ни глотка.
– И долго у вас с ним все это продолжалось?
– С декабря. – Инга шмыгнула носом. – Он даже хотел, чтобы я переехала с ним в Париж!
– Так он был влюблен в тебя.
– Да не был он в меня влюблен! Ни в кого он не был влюблен! Наверное, никогда. Он отвратительный, омерзительный… Думал только о себе!
– Зачем тогда ты с ним оставалась?
Ингин пыл, налетая на материнское спокойствие, каждый раз разбивался и рассеивался, как волна, и ей приходилось молчать по несколько секунд, приходя в себя от столкновения.
– Потому что я боялась уйти, – прошипела она. – Ты читала мой пост? Он манипулятор. А я дура. Он втянул меня в эти отношения против воли и удерживал в них.
– Ну он же не буквально тебя запертой в подвале держал, – пожала мать плечами. – Я понимаю, ты боялась потерять работу. Но, если честно, ты ведь сама в это впуталась, хотя с самого начала могла понять, что ничего хорошего не выйдет.
Инга посмотрела на нее блестящими глазами.
– То есть, по-твоему, это я виновата?
– Я не говорю, что ты виновата. Но я вообще не понимаю всех этих новых веяний. Мужчины всегда ведут себя одинаково. Они с первобытных времен охотники, захватчики…