Телефон.
Ей на секунду показалось, как будто ее опять ударили. Мозг снова поплыл, и вокруг потемнело.
Ну и пусть, устало подумала Инга. Это выше человеческих сил. Она никогда не сможет зайти туда снова. Так просто не бывает. Неважно, найдут его или нет. Поймают ее или нет. Значение имело только то, что возвращение туда было несовместимо с дальнейшей жизнью.
Но Инга, конечно, уже знала, что вернуться надо.
Она посидела еще какое-то время, глядя вокруг. Солнечный свет казался бархатным, шелковистым, и ей хотелось растянуться на освещенной земле и нежиться под этим светом, как под покрывалом. Но она сидела в тени. От носка Ингиного кроссовка (по-прежнему в бахиле – как только уцелела?) до солнечной границы было добрых два метра, совершенно непреодолимое расстояние. И если уж она найдет в себе силы встать, то идти надо будет не к солнцу, а в подвал.
Инга посмотрела на свои руки. Перчатки тоже были на месте, только испачканы буро-коричневым, а правая – изодрана в клочья. Они вдруг стали чудовищно ей мешать, липнуть к рукам, хотя еще секунду назад она про них даже не помнила. Торопливо содрав перчатки с рук, Инга уже была готова с отвращением швырнуть их в сторону, но опомнилась и, вывернув наизнанку, спрятала в рюкзаке.
Рюкзак был весь в серой пыли, и Инга перевела взгляд с него на свои спортивные штаны, а потом выше, на толстовку. Вся одежда тоже была в пыли, но что хуже – в кровавых пятнах. Они не очень бросались в глаза на черной ткани, но, приглядевшись, Инга хорошо их различала. Она потрогала пятно на животе – влажное. На пальце, впрочем, следов не осталось. Инга оттянула толстовку и увидела, что белая надпись на груди тоже заляпана кровью. Первым порывом Инги было сорвать кофту с себя, но вместо этого она закрыла глаза и несколько раз вдохнула. Не имело смысла делать это раньше, чем она вернется в подвал.
Инга все же посмотрела на время и выяснила, что экран телефона треснул, но сам он пока работал. Было восемнадцать двадцать шесть. Прошло полчаса. Это ее не поразило: время на ее внутренних часах вполне соответствовало электронным. В эти тридцать минут укладывался Ингин караул в комнате, разговор с Ильей, выползание из подвала, сидение здесь в тени. Что в них не укладывалось, так это убийство, но оно вообще существовало вне времени. Как будто в этом месте линия Ингиной жизни вдруг провалилась в параллельное измерение, сделала там петлю и вернулась в реальность, продолжив движение прямо. И вот теперь Инге нужно было переступить жизненные законы, повернуть время вспять и пойти назад. Все в Инге отчаянно этому сопротивлялось. Не потому даже, что это страшно, опасно и бесчеловечно, а потому, что в этом была какая-то наивысшая противоестественность.
Она решительно встала и сразу же пошатнулась. Перед глазами все поплыло, и чтобы устоять, ей опять пришлось опереться о стену. Боль, словно разбуженная резким движением, вонзилась разом во все места: плечо, которым она ударилась в стену, болело, левое бедро, в которое упирался камень, болело, шея болела так, что не хотелось лишний раз дышать. Виски болели остро, а голова целиком – тупо. Болели ключицы, лопатки, поясница, даже ладони.
Инга постояла некоторое время, привыкая к этим ощущениям, а потом поковыляла по коридору. Каждый шаг давался ей с таким усилием, словно она брела по пояс в воде.
Остановившись перед железной дверью, Инга потянулась было к щеколде, но в последний момент вспомнила, что сняла перчатки. Подумала плюнуть, но тут же достала из рюкзака новую пару. Если уж она нашла силы вернуться в эту преисподнюю, то силы на такие мелочи точно должны найтись.
Надпись «ворота ада» показалась ей на этот раз куда символичнее.
В подвальном коридоре было темно и пусто. Инга осветила его лучом фонаря. Непонятно, что она ожидала увидеть: вырвавшегося на свободу Илью? Армию зомби? Стояла полная тишина, которая, когда Инга выключила музыку, показалась ей чистой водой, но теперь как будто сгустилась, помутнела, стала какой-то нехорошей. Инга осторожно сделала шаг, потом второй. Ей послышался звук из комнаты, мимо которой она проходила, и она резко дернула фонариком. Луч выхватил железный стеллаж, отбрасывавший на стену кривую четкую тень. Больше внутри ничего не было.