– Даже меньше месяца, – подумав, сказала Инга. – У меня из-за этих его слов еще одна проблема есть. Я не понимаю, дарить ли ему подарок.
– А ты уже его купила?
– Ну да. Ничего особенного, туалетную воду. Я вообще не понимаю, что ему дарить пока. Ну так вот, если он не «отмечает», то, наверное, подарки тоже не дарит. Будет странно, если я ему что-то подарю, а он мне нет.
– По-моему, он просто мудак, – сообщил Максим. Они остановились у очередной елки. У этой макушка была не такой лысой, и сама она, замотанная в сетку, казалась пухлее. – Но если уж ты боишься выглядеть глупо, дождись, пока он тебе что-то подарит. Если подарит. С ума сойти, конечно, где ты вообще такого идиота откопала – не отмечать Новый год?
Инга еле слышно вздохнула. Максиму не нравились все без исключения ее молодые люди – стоило объявиться очередному претенденту на ее сердце, как Максим с усердием принимался выискивать в нем недостатки. Для людей вроде Ингиной матери это послужило бы идеальным подтверждением того, что Максим сам втайне влюблен, но Инга знала: на самом деле он просто беспокоится за нее, а еще, самую малость, боится, что кто-то потеснит его с пьедестала. В глубине души ее трогало и то и другое.
Однако сейчас у Инги испортилось настроение. Неприязнь Максима впервые имела под собой основания, и возразить ему было нечего. Это навевало на нее уныние.
В конце концов она купила елку и себе, рассудив, что не должна идти на поводу у чужих странностей. Елка кололась и пачкала руки смолой, пока Инга тащила ее домой на второй этаж, но пахла тонко, сказочно. По этому запаху, как по ниточке, Инга переносилась в детство, где отец, румяный с мороза, заносил спеленатый сверток в дом и даже мать улыбалась, глядя на его гордое лицо. У них в доме было принято наряжать елку тридцатого первого декабря рано утром, до этого она праздничным обещанием стояла на балконе в ведре с водой. Наряжали все вместе и каждый год спорили: отец хотел вешать разномастные советские игрушки, которые покупали еще его родители, мать требовала сдержанной цветовой гаммы и формы – например, только красные и золотые шары, Инга хотела побольше гирлянд. Будь ее воля, она бы все увешала гирляндами. Она не знала более пронзительного ощущения Нового года, чем когда квартира постепенно погружалась во мрак – освещена была только кухня, где мать готовила праздничный ужин, а отец помогал, и Инга прокрадывалась в комнату с елкой и молча смотрела, как огоньки на ней то разгораются, то медленно-медленно затухают, как будто дерево дышит. Потом приходили гости, повсюду зажигали свет, и елка больше не казалась такой таинственной, но Ингу так просто было не провести: она знала, что елка как бы маскируется, прячется в углу от всех этих людей, которые не могли рассмотреть ее настоящее живое нутро. Инга выбирала себе место за столом поближе к елке, и когда все начинали говорить тосты, веселиться и чокаться, незаметно кончиками пальцев пожимала елочную лапу: я знаю, что ты здесь, я тебя вижу.
В этой квартире балкона не было, поэтому устанавливать елку пришлось сразу. Инга битый час пыталась зафиксировать ее в подставке, чтобы она стояла ровно и не заваливалась, – это было утомительно, но все равно приятно. Потом повесила игрушки – Инга, как и мать, любила только шары, но разные, с напылением в виде снега, прозрачные с фигурками внутри, со смешными надписями и рисунками. Дальше она с особым наслаждением принялась за гирлянду. Тут у нее были и вовсе строгие требования: никакой эпилептической пестроты, огоньки непременно теплого желтого цвета. Укладывая гирлянду виток за витком, Инга от старательности даже высунула язык. Оставшись довольна результатом, она рухнула на кровать и лежа смотрела на елку, которая, как в детстве, размеренно дышала, обживаясь на новом месте.
В среду, последний рабочий день в этом году (вообще-то и тридцать первое было рабочим днем, но прийти собиралась только Алевтина, у которой дела не переводились, – остальных Илья отпустил), Галушкин заявился в офис мрачный как туча.
– Вам премия пришла? – спросил он, швыряя свой рюкзак на стул.
Все потянулись к телефонам.
– Мне да, – сказала Мирошина, – как обычно. А тебе что, нет?
– Мне вычли, – угрюмо ответил Галушкин. – Бурматов говорит, за опоздания. Типа они посмотрели по пропуску время прихода на работу за последние три месяца и решили.
– Я тебе говорила, что так и будет, – заметила Алевтина. Она едва взглянула на свой телефон и снова вернулась к открытому файлу на компьютере.
Инга тоже открыла банковское приложение и уставилась на цифру. Она еще никогда не получала здесь премий – слишком мало работала – и думала, что если что-то ей в конце года и начислят, то сумма вряд ли ее удивит. Однако на экране были написаны цифры в два раза выше ее зарплаты.