Дальше шло два объявления про сдачу квартиры, которые Инга всегда внимательно смотрела. Она не искала замену своей, но ей нравилось каждый раз убеждаться, что она живет в самой лучшей из тех, что можно было снять прямо сейчас. Ниже в ленте шла история, написанная с желчным юмором, автор которой умудрился за день потерять зонт и рюкзак, а в конце сломать ногу, потом – реклама маникюра: Инга опять залипла, глядя, как на чьи-то длиннющие хищные ногти с ювелирной точностью наносят витиеватые узоры. Следующим Инге попался пост ее новой любимицы – журналистки, которая восхитительно получалась на фотографиях. Инга, однако, любила ее за посты – все они были до того манерными и пошлыми, что, читая их, она испытывала одновременно восторг и отвращение, примерно как с тем десертом. Журналистка никогда не заканчивала фразы – Инге чудилось, что она это делает с тем же чувством, с которым дамы девятнадцатого века роняли на балу веер и смотрели, сколько кавалеров бросится его подбирать. Она, например, писала: «Я все еще считаю видео со мной сомнительной идеей, но». Или: «Прочитайте срочно, если вы до сих пор не». Или: «А он посмотрел на меня этим своим загадочным». Она с очаровательной непосредственностью пыталась замаскировать бурлящую, рвущуюся из нее самовлюбленность иронией – в свои двадцать девять писала, что недавно у нее прихватило поясницу, «как и у всех пожилых женщин», или что комнатные растения у нее умирают «еще быстрее, чем мужчины». На этот раз Инга прочитала пост, в котором журналистка поздравляла свою подругу с днем рождения – но это на первый взгляд, потому что на самом деле пост опять был о ней: о том, как тонко и глубоко она умеет любить друзей, как они вместе с подругой ходили на концерт и как на нем журналистка поняла, что только этого и хочет от жизни – веселиться в хорошей компании. Дочитав до конца, Инга свернула один браузер и открыла на своем компьютере другой.
Это было ее главное развлечение в последнее время. Довольно странное, Инга и сама это понимала, поэтому никому не говорила, даже Максиму. После ссоры с Мирошиной на работе – точнее, не ссоры, а очередного многозначительного замечания о внезапном Ингином взлете – в Инге зажглось желание ее проучить. Однако конфликт обострять не хотелось. Инга вообще избегала конфликтов и именно поэтому так болезненно переносила колкости в свой адрес: отвечать она не любила, чтобы не услышать в ответ что-нибудь еще более обидное, но и молчать при этом было унизительно. Тем не менее Ингино возмущение требовало выхода, и она нашла его, язвительно изложив всю ситуацию в заметках на телефоне. Мирошину она описывала в беспощадных подробностях: новую прическу, с которой та походила на пуделя, манеру одеваться в обтягивающие наряды, ее попытки выслужиться и неизменный крах, который все они терпели. Ингины пальцы так и летали над клавиатурой, и каждая капля яда, который из них сочился, расцветала на экране буквой. Собственный текст Инге очень понравился, но опубликовать его, например, в том же фейсбуке было нельзя: уж слишком он был пропитан злобой, и к тому же любому мирошинскому знакомому стало бы ясно, о ком идет речь. Однако стереть его или оставить валяться в телефоне Инга тоже не хотела – в таком случае обида на Мирошину так и будет отравлять ей душу.
И тогда Инга решила завести себе на фейсбуке отдельную страницу. Другое имя, другая фотография, другое место работы и учебы – полностью выдуманная личность. Ее темная сторона – так с пафосом сказала себе Инга. Она тут же создала новый аккаунт и опубликовала там пост – все это замирая от сладкого страха быть пойманной.
Ее, конечно, никто не поймал. Пост вообще никто не увидел. Проходив пару дней со своим новым секретом и даже написав еще один пост, на этот раз про тетку, нахамившую ей в метро, Инга почувствовала, что нуждается в публике. Писать в пустоту было не так интересно. Ощущение опасности сгладилось, значит, ставки надо было повышать. Инга разослала запросы на добавление в друзья половине своей настоящей ленты (разумеется, избегая коллег). Многие машинально добавили, и поэтому следующий Ингин пост – про Аркашу, которого она считала маменькиным сынком и потому самую капельку презирала, – собрал три лайка.
С этого дня Инга стала писать постоянно. Она писала про коллег, про случайные встречи в баре, про мать. Она писала про своих бывших мужчин, про знакомых, с которыми изредка виделась, про Илью. Она приукрашивала истории. Она выдумывала истории. Инга сама не понимала, откуда это берется, но в ней будто запустили насос, который неутомимо качал из ее души все новые и новые порции желчи и злости.