Самолет разбежался и взлетел, и Инга приросла к иллюминатору, наблюдая, как дома из бетонных коробок превращаются в россыпь блестящих деталек, а машины – в крохотных букашек, ползущих среди леса-мха. Она любила летать. Ей нравились аэропорты, их исполинский размер, полчища людей и суета. Ей нравились самолеты. Когда она смотрела на них с земли, они казались ей живыми существами – правда, не «стальными птицами», как принято было их высокопарно называть, а милыми и немного нелепыми созданиями с огромными глазами-стеклами и круглыми носами. Когда на взлете они поднимали стойки шасси, Инга умилялась тому, как смешно они поджимают лапки. Инге нравились салоны самолетов – старые, с пожелтевшим от времени пластиком и пепельницами в туалете, и новые, с мягкой, меняющей цвет подсветкой. Наконец, она обожала самолетную еду. Неважно, вкусной та была или нет, главное – упаковка: всё в аккуратных белых контейнерах. Инга где-то слышала, что эти контейнеры называются «касалетки», и ей казалось, что такое название, удалое и ритмичное, идеально им подходит. Но особенно ее завораживала скорость, с которой самолеты доставляли ее в новое место. Со старомодной восторженностью Инга каждый раз поражалась: как же это возможно – только утром она проснулась в своей постели в Москве, а обедать уже будет в Париже!
– Не хотите? – спросил толстый мужик, предварительно вздохнув с особенно громким хрипом.
Инга изумленно посмотрела на его протянутую руку, в которой он держал чекушку виски, и помотала головой.
Мужчина снова захрипел и, оттопырив карман переднего сидения, позволил бутылке в него соскользнуть.
– Не боитесь летать, значит? – снова спросил он.
– Нет.
– А я ужасно боюсь. С детства. Отец был летчиком. Разбился.
– Какой ужас, – вежливо сказала Инга, снова с тоской думая, что надо было сесть с журналистами.
– Да… Что только не делал. Даже к психологу ходил. Без толку. Только это и помогает. – Мужик кивнул на карман.
Чтобы не показаться грубой, Инга отсчитала в голове три секунды, за которые мужик, к счастью, больше ничего не успел сказать, и надела наушники.
Самолет поднялся выше, и Инга больше не видела землю, а только круто взбитую пену облаков под крылом, простиравшуюся до самого горизонта. Солнце заливало все вокруг. Настроение у Инги было прекрасное: все впереди представлялось ей таким же светлым и просторным, как это небо.
Бортпроводники начали разносить напитки. Когда очередь дошла до Инги, она сняла наушники и попросила воду с газом. Толстый мужик не упустил шанс воспользоваться вынужденным ослаблением ее защиты:
– Отдыхать летите?
– Нет.
– По работе?
– Да.
– И я по работе. Много летаете?
Инга повела плечами. Она не знала, как отвязаться от мужика. Снова надеть наушники посреди разговора было бы слишком грубо.
– Да не очень много.
– А мне постоянно приходится. Я так скоро сопьюсь. Хочу уже однажды туда улететь и больше не возвращаться.
– Так надоело летать? – с усмешкой спросила Инга.
– Да не. Хочу уже нормально пожить. У нас разве поживешь нормально? Москва стала – не проехать. Пробки до обеда. Я из Выхино каждый день на Дмитровку мотаюсь, трачу на дорогу четыре часа, и это в лучшем случае! А эти чурки кругом? Русского лица уже нигде не встретишь. Все эти таксисты, разносчики, официанты. И все жадные стали. И недовольные. Ноют вечно и грызутся, грызутся. Вот ты давно в Москве живешь?
Мужик неожиданно обратился к Инге, да еще на «ты», что заставило ее вздрогнуть. На протяжении всей его тирады она сидела с лицом, по которому медленно, как чернильная клякса по воде, расползалось презрение.
– Я в Москве родилась, – холодно сказала Инга.
– Ну хоть кто-то там родился. Я думал, все понаехали. Ну и что, нравится тебе там жить?
– Не жалуюсь.
Мужик с хрипом выдохнул, а потом снова достал свой виски и сделал несколько глотков.
– Ты молодая, может, поэтому. А я видеть уже все эти рожи не могу. Все ходят и ноют, ноют… – Мужик вытянул лицо и издал несколько нечленораздельных звуков, видимо изображая нытье. По мере того как он говорил, он все больше распалялся и теперь уже смотрел на Ингу с откровенной злостью, словно она лично была во всем этом виновата. – Знаешь, когда я окончательно понял, что надо валить?
Инга не спросила и не кивнула, чтобы не поощрять продолжение, но он все равно сказал:
– Сегодня в очереди в аэропорту. Позади меня стояли муж с женой, и баба все его пилила – эскалатор не работает, билет на аэроэкспресс дорогой, какая-то их знакомая – дура. И я подумал: вот всё в России так. Все проблемы позорные. То ли дело во Франции. Две недели назад летел, там тоже в очереди сзади стояли французы. Так они обсуждали, разрешить ли администрации района спилить дерево во дворе. Ты понимаешь? Дерево! Нет у людей других проблем, они деревья обсуждают!