Мимо прошла бортпроводница, собирая пустые стаканы. Воспользовавшись паузой, Инга торопливо надела наушники. Когда раздавали завтрак, она предусмотрительно вытащила один, но не выпустила его из рук и, получив поднос, сразу заткнула уши снова.
Инга задремала, а когда проснулась, самолет пошел на посадку, клюнув носом облака, и салон, как обычно, затрясло. Инга краем глаза видела, что мужик схватился за бутылку, но там давно уже ничего не осталось. Ей, наоборот, особенно нравилась турбулентность при снижении – тряска напоминала разновидность аттракциона, к тому же она значила, что настоящее приключение вот-вот начнется.
Когда они приземлились, Инга опять внутренне напряглась – сейчас ей надо было не потерять журналистов, пройти с ними по аэропорту, отстоять в очереди, миновать контроль, не забыть ничей багаж, а потом найти ожидающий их где-то трансфер. Ее расслабленность после удачного вылета моментально сменилась тревогой.
На улице было пасмурно, но тепло. Журналисты, взбодрившись по сравнению с утром, забрасывали Ингу вопросами, только Наталья держалась в стороне и как будто совершенно не интересовалась предстоящей программой. Когда они получили багаж, Инга не сразу разобралась, куда теперь идти, но Наталья уверенно направилась налево, ни слова, впрочем, не говоря. Остальные после секундной заминки последовали за ней, и Инга тоже, раз и навсегда Наталью невзлюбив.
Едва выйдя в зал ожидания, Инга увидела человека с табличкой их компании и только тут наконец-то расслабилась. Полоса препятствий была позади, никакие неприятности теперь не грозили. Они погрузились в небольшой автобус и отправились в гостиницу.
Остаток дня был в их полном распоряжении, а завтра утром открывалась выставка, на которую они и приехали: Ингина компания демонстрировала чудеса своего нового программного обеспечения, которое, согласно пресс-релизу, использовалось везде, от самолетостроения до медицины. Инге нужно было каждый день сопровождать журналистов в выставочный зал где-то на окраине Парижа, а затем следить, чтобы каждый из них вовремя оказывался на интервью, подписании важного договора или пресс-показе. Ингины ожидания от предстоящих дней менялись раз в полчаса: то ей казалось, что ничего сложного ее не ждет – всего-то надо следить за временем, то – что она никогда не справится с графиком десяти человек сразу и в опозданиях будут винить ее одну. Вечера же у них были благословенно свободными, за исключением последнего, когда планировался большой ужин с французским и американским начальством. Вообще-то это была Ингина гордость: она сама предложила Илье такой формат и знала, что российские журналисты, которых она привезет, будут единственными представителями прессы, туда допущенными.
Гостиница оказалась неподалеку от выставочного комплекса – можно было бы дойти пешком, но их все равно собирались возить на том же автобусе. Инга немного расстраивалась: хотелось, конечно, жить в районе попрестижнее. Она представляла, как просыпалась бы рано-рано утром, заходила в какое-нибудь маленькое уютное кафе на углу, покупала бы там кофе и круассан, а потом ела его на балконе (непременно с коваными перилами), глядя, как просыпается улица.
Гостиница действительно не имела никакого парижского флера – большое бездушное здание. Номера оказались огромными, что особенно бросалось в глаза из-за минимума мебели: кровать, кресло, письменный стол и стул. На одной стене висела черно-белая фотография, на противоположной – телевизор. Ванная тоже была огромная и сверкала в иссиня-белом свете ламп, скорее напоминая операционную. Балкон имелся, но без всяких кованых перил. Выйдя на него, Инга оглядела открывшийся ей вид на типовую застройку спального района.
Ей хотелось бросить вещи и сразу же поехать в центр, чтобы глотнуть воздуха настоящего Парижа, однако совесть не позволяла. Инга стыдила себя, напоминая, что приехала сюда работать, а не гулять, хотя и неясно было, что такого она может делать, сидя в гостинице, чего не могла бы возле Эйфелевой башни. Настроение ей немного портила мысль, что нужно написать Илье – отчитаться и узнать планы на завтра. Делать этого Инге совсем не хотелось, но не написать было нельзя.