Сколько пролежал в неподвижности Клавдий Симеонович, трудно сказать. Но по всему, что долго. А вернуло его, так сказать, к жизни, нечто удивительное.
Пение.
Сопов приподнял голову. Рядом, почти что под носом, стояла клетка, в которой, потряхивая попеременно лапками, по мокрому донышку нервно прохаживался кот. И вид у него был весьма недовольный.
Кот глянул в глаза Клавдию Симеоновичу, и тому явственно показалось, что в узких кошачьих зрачках промелькнуло:
«Знаю-знаю, что вы надумали. Только ничегошеньки у вас не выйдет».
— Это ты, брат, распелся? — пробормотал Клавдий Симеонович и со стоном перевернулся на спину. Небо потемнело, выглянула одинокая звезда, и было совершенно очевидно, что скоро уж упадет ночь.
«Господи, — подумал Клавдий Симеонович, приходя в чувство, — а корзина-то откуда взялась?»
Это и впрямь непонятно. Если генерал пустился, так сказать, отдельным порядком, то как здесь оказалась корзина? Да, кстати, а где саквояж доктора?
Рыжий сак оказался в пяти шагах. Там, где Клавдий Симеонович, телесно ослабнув, выронил его из руки. Сам Сопов этого момента не помнил.
И тут снова раздалась песня. Звук был тонкий, печальный. Точно ребенок выводил что-то грустное-грустное, волнительное.
Клавдий Симеонович прислушался: точно, поет. А, может, плачет — не разобрать. Сопов поднялся и двинулся на звук. Он шел вниз по склону сопки. Промокшее белье и сорочка леденили спину.
«Непременно застужусь, — не к месту подумал Клавдий Симеонович, — в постель слягу».
Вдруг пение оборвалось. Клавдий Симеонович постоял, повертел головой. Нет, ничего, тихо. Собрался повернуть обратно (идти вниз по скользкой хвое было неловко), как песня раздалась снова. И звучала она трагически.
Ребенок в лесу? Один?
Клавдий Симеонович вздохнул. Ничего не оставалось, как идти на голос. И он зашагал, осторожно глядя под ноги в сгущавшихся сумерках.
Склон делался круче, и порой приходилось хвататься за сосны, чтоб ненароком не соскользнуть. Тут уж непременно шею свернешь или ногу сломаешь — что, по словам генерала, в нынешней ситуации недопустимо.
Пока Клавдий Симеонович таким образом сторожко передвигался, пение вдруг оборвалось. Сопов завертел головой. Потом почти пополз, надеясь на свое годами наработанное чувство направления.
Оно не подвело его и теперь.
Впереди и справа сосны становились гуще — там склон выпрямлялся, становясь пологим. А слева было черно. Будто залили все вокруг тушью китайской. Голос доносился оттуда.
Сопов передвигался, местами опускаясь на четвереньки и даже хватаясь руками за мох — настолько неудобно было на этой круче. Что ж за чертовщина-то?
Наконец добрался.
Сопка тут вниз обрывалась — словно лопатой срезали.
На самом краю обрыва, куда и заглянуть страшно, когда-то росла сосна. Теперь от нее оставался только пень с длинной щепой, торчавшей, будто драконий зуб. А сосна сгинула в чернильной бездне. Довольно давно — древесный излом уже потемнел.
Подойти ближе? Страшновато. Да и зачем?
И вдруг пень шевельнулся. А потом — запел.
Клавдий Симеонович вытаращил глаза. Присмотревшись, он разобрал: на самый кончик щепы был навешен длинный мешок. Как раз оттуда и раздавался голос. Только никакое это было не пение, а плач. И голос был вовсе не детский.
Сопов ахнул:
— Ваше превосходительство!..
Осторожно, на животе подполз к самому краю. И только теперь открылась пред ним ситуация: на острие щепы, подвешенный за воротник шинели, висел Ртищев Василий Арсеньевич, генерал от инфантерии. И пребывал в самом бедственном положении.
Шинель была застегнута на все пуговицы, а вдобавок — на верхний крючок. Когда б не это — генерал непременно бы выпал из своего наряда. Прямехонько в чернильную тьму. Но и сейчас ему было не легче: застегнутый воротник вдавился в горло, еле давая дышать. Услышав голос Сопова, генерал встрепенулся. Щепа заскрипела. Генерал издал сдавленный свистящий звук — его-то Клавдий Симеонович и принял недавно за детское пение.
— Ох, да не вертитесь вы!..
Пришлось потрудиться. Семь потов сошло, пока Клавдий Симеонович снимал генерала с «крючка». И все боялся, что не удержит, уронит злополучного старика. Потом ищи-свищи, ночью-то.
Не уронил, вытащил.
Генерал стоять не мог — повалился наземь, хватая воздух открытым ртом. Сопов тоже растянулся на мху.
— И что это значит, ваше превосходительство? — спросил он, отдышавшись. — Что за экзерциции, в таком-то возрасте? И где ваши брюки?