Сперва поиски мои были почти безуспешны, но потом — главным образом благодаря успехам в освоении маньчжурского диалекта — удалось добиться определенных побед. Получилось узнать немало рецептов снадобий, вовсе неизвестных европейской науке. Действие их было столь эффективным, сколь и необъяснимым. В дальнейшем я выяснил, что в состав неизменно входит особенный элемент, природа которого неизвестна самим врачевателям. Называли они тот элемент по-разному, большей частью экзотически (на придумывание цветистых именований китайцы вообще мастера), но сходились в одном: ни за что, ни за какие посулы не соглашались объяснить, что это за субстанция и где ее взять. Лица у них при этом становились совсем одинаковые, непроницаемые.
Это был верный след!
Я надеялся, что рано или поздно мне все же удастся разговорить упрямцев. Ведь получилось же это у Парацельса! Но оказалось — это были пустые надежды. Едва я заводил беседу о таинственном веществе, врачеватели-маньчжуры мигом переставали понимать мой китайский.
Мало-помалу я отступился от этих попыток, но от главного намерения не отказался. Но бывали минуты слабости и даже отчаяния. Я спрашивал себя: а кто сказал, что караульщики при панацее — не моя выдумка? Да и сама панацея… Ведь вся теория главным образом строится на случае, показанном д-ром Кулдаевым более пяти лет назад. А ну как это все-таки хитрый фокус? Ведь моя уверенность основана на роговичном рефлексе у Марии Спиридоновой, вернее, его отсутствии. Не маловато ли будет для столь обширных выводов?
И еще одна мыслишка подтачивала, не давала покоя: ну хорошо, допустим, найду я эту самую панацею. И что дальше? Как объявить о ней? Потому что если скрыть, то зачем тогда все мои поиски?
Представлялась картина: я возвращаюсь в Москву, в кармане сюртука — некая заветная склянка. Иду в университет, на факультет. А там — разгром, запустение. Профессуры нет, студентов тоже. Куда далее? В городской совет? Или в Чека? Да и вообще, добраться до Москвы или до Петрограда едва ли удастся. Вернее всего, сгину где-то в пути, вместе со своей панацеей. Не исключено, Парацельсу в его шестнадцатом веке было куда спокойнее.
Но, предположим, удастся доехать целым и невредимым. Это, в конце концов, пустяки по сравнению с другой задачей: как удержать панацею. Ведь рядом с ней все золото мира — ничто. За обладание ТАКИМ СОКРОВИЩЕМ можно пожертвовать всем. И пожертвуют, будьте уверены, в том числе и чужими жизнями. Прежде всего — моей. Так что объявить о панацее открыто, доказательно — это подписать себе приговор.
Готовых решений у меня тогда не было. Оставалось только действовать поступательно: сперва добыть панацею, а потом уж думать, как поступить.
К началу восемнадцатого года я располагал следующим: значительное (не менее трех десятков) число описанных и мною испробованных на практике средств туземной медицины. (Добавлю — средств хитроумнейших. Только их использование в столице имело б колоссальный успех. Однако об этом нынче не приходилось даже мечтать.) Далее: в ряде рецептур разрозненные и большей частью невнятные сведения о некоем базовом элементе. Который, возможно, и есть искомая панацея, — но далее предположений продвинуться не удалось.
Для полноты картины нужно упомянуть изрядный опыт по производству запрещенных абортов — занятие постыдное, к которому меня привело порядочное безденежье. Что, впрочем, никакое не оправдание.
Поэтому, появившись в Харбине в середине апреля, к началу мая я пришел в такое настроение, что готов был отказаться от своих многолетних поисков, признав само существование панацеи химерой.
Но в это самое время поспела подмога. Можно сказать, перст Господень. И за то надо бы в храм сходить да свечу пред иконой затеплить.
Да только не пошел я в церковь — и все из-за абортов, будь они прокляты. Ни к исповеди, ни к святому причастию я давно не ходил — что это будет за покаяние, если после снова приниматься за старое? А в том, что примусь, не сомневался.
Кормили меня эти аборты, и неплохо кормили. А другой практики в Харбине и не было. Китайцы — те у своих лечились. Деповские рабочие и прочие кавэжедешники в ведомственной больнице пользовались. А кто побогаче — у частнопрактикующих докторов. Была и еще причина: чтобы получить практику, требовался вид на жительство. Значит, предстоял визит к полицейскому начальству. Что для меня было нежелательно — как-никак, а все-таки ссылку я самовольно покинул. В тюрьму по нынешнему времени не запрут, а вот с практикой вряд ли получится: беглый ссыльный, почти что революционер. Да кто ж такому доверится?