Потом какое-то время я поиграл в «Крэке». Был период, когда «Уксус бенд» объединялся в разных составах с Хенком, Грихой Пистолсом.
Многие, кто вжился в такие брутальные образы, горели и сгорали. Терять было нечего, кроме своих подростковых позиций, из которых выросли по возрасту. Но общение за рамками формального общества, оно как бы восстанавливало целостность: там было все просто, без наносного. И всё лишнее пытались всем этим невинным бесстыдством выдавить.
А кому-то вместе с совковостью удавалось выдавить из себя и остатки человеческого. Тормозов-то не было. Командиров тоже, хотя у нас всегда были более взрослые товарищи, которые как могли корректировали.
А новое поколение начала девяностых – оно как-то приняло окружающую убогость, подсвеченную новой иллюминацией и в рамках этого депресняка развивалось. Вроде бы всё было уже продавлено: и ситуация, и залы стоят пустые – бери да делай, что хочешь. Но почему-то никто, кроме сквоттеров, ничего не потянул.
В стране уже была в разгаре битва не на жизнь, а насмерть за евроремонты, нефтедоллары. А маргиналов которые в канве стритпанка, который уже смешался с металлистическим трешем и стал похож на хардкор, их травили «черемухой» и наркотой с паленым алкоголем. Отношение к радикалам осталось таким же. Кирилл из «Крэка» на мое день рождение устроил концерт уже после переворота, но забыл предупредить ментов, что это концерт неформальной группы, а не молодежный беспредел. Там же были «Прочие нужды», «Матросская тишина». Но получилось так, что особо никто не выступил. Через какое-то время зал был оцеплен, а все гримерки были залиты «черемухой». Кириллу тогда настучали достаточно серьезно, а мы «сбрызнули» через окна, и только потом, через несколько дней, стали разбираться с органами по поводу произошедшего. Но как факт, всем дали понять, что «свобода», как оказалось, не для всех, а как раз для тех, кто не имея отметки ПСО, мочил друг дружку на улицах девяностых и до сих пор пытается чем-то хороводить и что-то делить. Придумав всем волнениям свои объяснения. Хотя, судя по тому, что улицы давно вернули бомжам и гопоте, понимания тому, что случилось в 80-х так и не наступило.
Всем по фигу, все заняты собой…
тому что случилось в 80-х так и не наступило. Всем по фигу, все заняты собой…
Ник Рок-н-ролл
Фото 11. Ник на концерте в ДК МАИ, Москва 1989 год. Фото Евгения Волкова
Н. Р. Город Оренбург, в, котором выросло то, что все теперь называют Ником Рок-н-роллом, и, наверное, год 74-й тогда был, – там произошел тот самый осознанный сдвиг в моем сознании. Южная граница СССР, вполне себе приличный чистенький советский городок, со шпаной гитарной, прям как сейчас помню…
Маялись со скуки подростки, маялись и тосковали по чему-то настоящему. Тогда я впервые написал свои первые романтические стихи, и в ответ в рамках школьной традиции, мне писали эпиграммы «Коля очень странный тип – Коля любит Юрай Хип».
Причем волосы у меня никогда длинными не были, как это тогда назвали бы… сессон.
Возле драмтеатра было тусовочное место – «биржа» у небольшого памятника Ленину. Памятник чугунными перстами указывал местному населению путь в светлое будущее, который по мистическому стечению обстоятельств совпадал с входом в продовольственный магазин. Собирались там меломаны-битники, у которых можно было выцепить модный винил и сорокопятки. В то время строился газопровод «Дружба»; на его строительство приезжали французы, болгары и венгры, у которых можно выкупить «печатки» (пластинки, произведенные в странах соцлагеря). «Скальды», «Илеж», «Локомотив Готэ», «Пудис» из Дойче Демократиш Республика. Забавный рочок. А позже появились Creedence и Smokie. При этом на пластинках советского производства писалось, что это ВИА. И песни «Любовь нельзя купить», «Серебряный молоток» – не дай бог, какой-либо рок: камуфлировали как могли.
Но то, что трындят о периоде запрета и гонений на рок поседевшие длинноволосые комсомольские трубадуры, это, конечно же, бог им судья, но в семьдесят четвертом году было все спокойно. Кто хотел, тот слушал и играл, а кто хотел, мог покинуть родные пенаты по новому указу Л. И. Брежнева, который взял курс на «социализм с человеческим лицом». Причем многие волосатые уехали, а многие из вредности остались. Брежнев озвучил тогда тезис: делайте, что хотите, только не раскачивайте лодку. Но раскачиваться-то хотелось. И не только из-за санаторного режима всеобщего благополучия. Объектами недовольства всегда выступали жлобы, бюрократы, контролировавшие всё, что касалось внутреннего, индивидуального. Больше, чем органы, которые с явной неохотой ввязывались в работу с такими асоциальными элементами.