Наверное, потому, что к началу 80 х весь идеологический энтузиазм выветрился вместе с окончанием послевоенного восстановительного периода, и наступил период жлобства и самодурства со стороны победителей покрупнее к победителям помельче. Которые, в свою очередь, отвечали на «притеснения» мелким воровством, спекуляциями и саботажем. При этом и первые и вторые постепенно превращались в людей разочарованных и скучающих, несмотря на относительное благополучие. Но идеологические шоры не отменяли вплоть до 83-го года минимум, что раздражало в первую очередь молодых людей, которые пытались выразить эту протестную нотку в творчестве.
Я тогда делал свои первые околомузыкальные опыты, и пытался аккорды иностранные насадить на фольклорные местные корни. А играли мы в местах скопления советской аппаратуры, что-то типа 103 го «Электрона». Проще говоря, на танцплощадках занимались подражательством своим меломанским кумирам. Как раз тогда разродилась первая волна уже вполне тяжелого рока.
М. Б. Когда наступило твое тяготению к панк-стилистике, о которой в те годы мало кто знал, но многие уже слышали?
Н. Р. А когда Валерий Овсянников в «Международной Панораме», в заставке, на которой аккомпанировал ВИА «Свит», оповестил советскую общественность, что пришел-де панк-рок… Вот он пришел, причем никто особо музыки-то не слышал – но я интуитивно почувствовал, что раз есть такая новая тема протеста, значит, это как минимум интересно, а как максимум – мое. Тогда я сказал сам себе: «Все, парняга, понеслась».
Я тогда поступил в Челябинский институт культуры на режиссера массовых праздников; протянул я в этой системке три года. Почти все студенты слушали «вражеские голоса»; и в передаче Юрия Осмоловского «Запишите на ваш магнитофон» я услышал, что в СССР появилась группа «Автоматические Удовлетворители». Я считал тогда и считаю сейчас, что Андрей Панов, который многое, конечно, же, впитал от Жени Юфита, был наикрупнейшей фигурой на тот период. И, быть может, не только на тот и для всей страны. Был это конец семидесятых; возможно, самое начало восьмидесятых, сейчас непросто вспомнить. И вот, после той передачи на вопрос декана Ивана Ивановича Козлова: «Кунцевич, вы куда во время урока?» я ответил, что, мол, со Свиньей знакомиться – и удалился в неизвестном направлении. Я уже вовсю музицировал с группой «Мазохист», выплескивая накопившееся внутри, читал стихи рабочим в автобусах и на остановках. Такие, скажем:
Вот такими речитативами я умудрился смутить как тихо спивающихся и трудящихся, так и за этим всем присматривающих. Выражаясь языком шершавого плаката, я делал свои первые жесты аут контрол; такие вот публичные выходки привели к конфликту с властями, в результате чего мы вместе с мамой вынуждены были переехать в Симферополь.
Лучше от переезда не стало. Стало, возможно, еще хуже: Симферополь был еще более захолустным городком, и конфликты с окружающей действительностью были гораздо жестче. В начале восьмидесятых меня упекли в дурдом в Днепропетровске, когда я в поездке декларировал стихи про любовь и ненависть.
Я был в очередной раз взят на заметку, и это чувство внешнего контроля и гудящие струны в душе, всё это стимулировало жажду быть услышанным – ну и, по возможности, понятым. Не случилось. Да и сейчас не всегда получается. Козырев, например, очень обиделся, когда я сказал, что такое «Наше радио» и что такое их эмоциональный фашизм. В клубах музыкантам просто некогда играть, потому что их вытеснили дискотеки, а музыкальные клоны, похожие друг на друга, заполонили радиоэфир. Это даже не мейнстрим, это – тюрьма для вкуса и индивидуальности.
М. Б. Да, но возвращаемся к теме восьмидесятых. На период информационной блокады официальная пресса сама спровоцировала новое течение ругательными статьями, карикатурами в «Крокодиле». Сработал тот же самый феномен, по которому советским зрителям импонировал хулиганистый волк, а не бесполый комсомольский заяц в мультипликационном сериале «Ну, погоди!». Все, кто хотел не просто самовыразиться, а создать непотребный карикатурный образ, стали выбривать себе виски и рядиться во что попало. Причем вся идеологизированная часть страны, как ни странно, жила ожиданием какой-то глобальной вселенской катастрофы, в силу противостояния сверхдержав. И многим людям с упрощенным сознанием было не до шуток, особенно когда начался афганский конфликт. Люди не улыбались, а стёб неформалов бесил и выводил из себя рядовых граждан.