М. Б. А Свердловский рок-клуб ты застал?
Н. Р. При всем уважении к людям, которые клали усилия, чтобы делать там фестивали, при всем уважении к первопроходцам – «Урфин Джюсу» и «Треку», который прессанули еще в начале восьмидесятых… то, что я застал в городе на начало девяностых, мне напоминало магазин продажи дешевого белья. Приглаженного, причесанного и рафинированного. Я имею в виду все эти студенческие посиделки в архитектурном вузе, которые с подачи первых деятелей от шоу-бизнеса потом продавались направо и налево в Москве и Питере. Реальных движений там было мало, как не было и обилия неформалов в городе.
М. Б. Зато были такие группы как «Августейшие» и «Смысловые галлюцинации». Со своей немногочисленной публикой.
Н. Р. Были, но пробиться куда-либо было почти невозможно. Самодеятельные фестивали, как некогда в Казюкасе и Подольске, уже отгремели. В самом начале девяностых, во всё еще Союзе появилась плеяда менеджеров, которые решали вместо публики быть концерту или не быть. По количеству предварительно проданных билетов. Я помню, как был отменен совместный концерт с «Ва-Банком» только потому, что их директор Оля Барабошкина посчитала количество гульденов, постриженных на предварительной продаже недостаточным, а мне потом пришлось отвечать перед толпой подростков, собравшихся перед кинотеатром «Улан-Батор», где все должно было происходить. Беспредел переходного периода и иллюзии кружили головы многим.
При этом новое поколение, которым забивали голову новым радио, все-таки находило в себе силы организовывать какие-то клубы и концерты. И Света Ельчанинова тому пример. Пожилые начинатели тоже что-то делали и помогали издавать некоммерческую музыку.
Хотя фестивали «Индюки» и «Сырки», которые отруливали Гурьев и компания, я тогда игнорировал и поэтому, возможно, сохранился от лишних разочарований. Мы как-то привыкли к небольшим ДК и пусть малочисленной, но своей публике. Они все молодцы, как и Наташа Комета. Они старались и делали, но, по-моему, сами запутались в противоречиях и целях. Зачем они потянули всю эту сырую самодеятельность в большие официальные залы? Когда мы, по сути, были настоящими дезертирами зарождающегося шоу-бизнеса. Это кстати, отражалось во внешнем виде тех, кого обозначали панками. Они во многом отличались от остальных маргиналов музыкальных «рингов» и «олимпов». Публичное музыкальное дезертирство от армии непритязательных поклонников.
Нынешняя ситуация еще более забавная. Люди в восьмидесятые по крупицам собирали информацию о новшествах, клали на эту базу свои эмоции и внутренний надрыв. А в девяностые по известным меркантильным причинам, под маркой стремления к профессионализму, начались конкретные закосы под уже известные иностранные коллективы. Мало того, что просто косить – мы тоже многим подражали в музыкальном плане. Но эти в силу своей слабохарактерности стали управляемы различными авантюристами. И потихоньку стали вытеснять первопроходцев со сцен, переозвучивая старые идеи на новый лад.
Вся эта неискренность достаточно чутко воспринимается подростками, и где теперь вся эта армия поклонников «русского рока», к которым апеллировали дельцы в середине девяностых? Это инвалиды, которые тянулись к чему-то более искреннему, чем окружающая среда, а им просто наплевали в душу. И теперь удивляются: мол, как это так, мы же вроде все разрешили, и даже поддержали…
Искренность не продается.
В этом причина, по которой рулилы от официоза пытаются представить многие распавшиеся и ушедшие обратно в маргиналии коллективы искренних психопатов как неких аутсайдеров от шоу-бизнеса. И тут есть определенный кайф. Чем «аутсайдернее» группа, тем ближе она к тем самым неугаженным подростковым сознаниям и тем начинаниям, которые были заложены еще в восьмидесятые. В этом списке лучше или не быть вовсе или возглавлять его с конца. Смысл и ценность андеграунда в его позиции быть на острие событий и одновременно в стороне от формализма. По мне, так все эти музыкальные топы продаж девяностых, в нынешних реалиях выглядят как приговор.
При этом я искренне не понимаю всех этих причитаний от деятелей «русского рока»: мол, все пропало, все ушло. Рок в этой стране состоялся как жанр, пускай и не совсем их усилиями. Но он состоялся, и с 88-го года состоялась и рок-эстрада. Если этих эстрадных исполнителей не устраивают их денежные сборы, то незачем обвинять то, благодаря чему они до сих пор при деле. Проблема же не в роке, а в том, что этот бунт превратился в эстраду для малоимущих, вне деления на стилистические жанры. Я, например, тоже играю в эту игру, начиная с 2000 года; и делаю это без внутреннего дискомфорта, потому что сижу на том еще эмоциональном заряде. И у меня хватает ума не сравнивать то, что происходило в музыке в середине 20 го века за рубежом, с тем, что творилось здесь в последние два десятилетия.