С музыкой эксперименты, конечно, продолжаются, но в последнее время я все чаще обращаюсь к творчеству Чайковского и Мусоргского. А еще заново открыл для себя песни в исполнении казачьих хоров. Есть в этом пении все то, отчего враги бежали, заслышав их издалека. Каким-то я почвенником стал за годы размышлений в результате анализа той ситуации, которая складывается в этой стране и в этом городе в частности. Мне почему-то кажется, что все это кончится одной большой и беспощадной резней. Потому что по-другому никак. Все очищения от этой гнили возможны только в экстремальных, почти военных обстоятельствах. Чем больше разобщения, тем болезненнее будет обратный процесс. Была б моя воля, я бы всем музыкантам и эстрадным исполнителям раздал бы по кайлу, и мы тогда действительно выяснили, кто и на что способен, а так всё это – нытье и закатывания глаз…
Этим и отличались, наверное, восьмидесятые от последующих лет: общностью, цельностью и упертостью.
Дима Мертвый
Фото 9. Дима Мертвый, 1986-88 годы. Фото из архива автора М. Б. Ну и как ощущения, спустя двадцать лет?
Д. М. Двадцать?
М. Б. Да, как ни странно. Есть какое-то общее определение тому, что сложилось? Любое определение, какое в голову взбредет…
Д. М. Да вот любое и не взбредет… Всего хватало. Да и вспоминается как-то по частям, пластами.
М. Б. Ну, судя по тому, что помню я, ваши тусовки не стали жертвой тлетворного влияния Запада? Или как-то по частям, пластами? Я имею в виду самобытность и местные особенности.
Д. М. Да, конечно, это так: «панк» везде одинаков, как подростковое отрицание. А с другой стороны, привязан к местности. По-другому и не могло сложиться. Но каким бы ни был подход к отрывам и отдыху, у нас всё равно основа коммуникации на музыке была завязана. И музыке зарубежной, пока своя какая-то не появилась. Были, конечно, попытки и раньше, но назвать это панком вряд ли можно. Это просто другое звучание, хотя играть, конечно, никто тогда не умел. Как и за рубежом. Но было желание и мифология, которая воспитывались на легендах британского панковского бунта. Это практически единственное, что докатилось через «железный занавес» и обросло слухами.
М. Б. У вас, вроде, всех, кто был близок к стилистике, всё равно «битничками» называли. Да и слушали вы все подряд.
Д. М. Не, узкий такой стилевой стержень уже появился и держался достаточно долго. Пока в начале девяностых интересной музыки и информации не стало на порядок больше. И предпочтений визуальных гораздо шире. Всё развивалось почти эволюционно, хотя со стороны можно было рассматривать как деградацию.
М. Б. Смотря какую деградацию, в смысле – чего. Если говорить об образе советского человека и мещанстве, то он как-то деградировал сам собой и без маргинальных движений. У меня когда-то была даже теория, что почти все досоветские жители крупных городов вымерли и их заместили беглые кулаки и маргиналы, которые изо всех сил старались соответствовать каким-то образам. И самым удачным оказался панковский. Но в Ленинграде все-таки культурный флёр над всем висел и вольнее на порядок было. Вы-то, как анархисты, по «позорным спискам» проходили?
Д. М. У нас никогда не было какой-либо политической платформы. Да и откуда она могла взяться? Книжек заумных не читали, со всем хотели сталкиваться сами и до всего своим умом доходить. Или не умом. Мог, конечно, кто-то ради выпендрёжа что-то где-то вычитать и перед интеллигенцией блеснуть, – но опять же ради стеба и резона. Всё, наоборот, упрощалось до максимума и карикатурилось. Из этого противопоставления произрастало многое, всем хотелось какого-то действия. И когда приходило понимание, что это не только подходит, но и раздражает окружающих, то как-то всё обрастало смыслом само собой. Но какой-то там системы, типа «мы – анархисты, мы сегодня делаем так, и цели у нас как у пионерской организации»… Такого не было.
М. Б. Ну, мне наездами приходилось встречать разное у вас, были какие-то именно анархисты, которые, уж не знаю, по моде или от начитанности, все-таки какие-то планы составляли. Что они при этом курили и поедали, истории, до нас докатившиеся, умалчивают. К тому же я застал и философские почти прения у более возрастной группы маргиналов, где хороводил Панов. Там дискутировался вопрос о том, каким может быть панк. И дискуссия выводила два их вида: панк по жизни, который просто попал в маргиналии, и панк-профессионал. Который может такой же панк-стиль музыкально озвучивать, что, по большому счету, творили те же самые битники. Которые особого стиля не держали, но чувствовали себя в любых жизненных ситуациях достаточно подготовленными. Просто не заморачивались на ерунду и комплексы.