М. Б. Карэ?
Л. У. Подлинней, длинное карэ. Хэнк тогда вовсю уже стриг, тренируясь на местных товарищах; вот и меня постриг. Так я стал «сидвишесом» московского розлива… Только вместо свастики у меня на футболке был серп и молот, а на косухе был парадный ментовской погон. Эстетика эстетикой, а подход должен был быть свой.
М. Б. А обувь спортивная?
Л. У. Не. Это металлисты в «кроссачах» бегали. У меня нормальные такие высокие рабочие ботинки а-ля «турист» были. Достаточно крепкая советская обувь с подошвами на шурупах. Но у меня были иностранные, повыше и потяжелей. Мы тогда их «топ сайдерами» с Хэнком называли. Ну, и без булавок, конечно, не обошлось. Булавки и прочий металлолом как бы стебом был: и на бижутерию, и одновременно на металлистов, которых окучивали подпольных дел мастера, а позже кооператоры. Вот в таких чудных нарядах мы лазили по городу, встречаясь с подобными нам персонажами. Это было гораздо веселее, чем пэтэушный металлизм, и многие поклонники тяжелого рока были тут же инфициированы. Причем Андрей Попов, ныне покойный, тоже стремился по следам наших поползновений, но ему не позволили товарищи. Саша Дубина ему попросту свежевыстреженный ирокез «розочкой» от бутылки смахнул, сказав, чтобы тот ряды металлистов не позорил. Серьезно они тогда к некоторым вопросам подходили, в отличии от нас. Чуть позже Хэнк познакомил меня с Гариком, который был во много раз нас опытней, бодр и крут. До этого все были несколько разрозненны; мы в совсем малом количестве, а иногда просто с Гельвином ездили на Арбат гонять хиппарей, которые сбежали с Пушки и туда переместились. Особо вредным уличным философам одевали урны на головы. Ну не нравились они нам… Потом на улицах появились любера, и антипатия немного сместилась.
Тусовка «панк-салона» (как его тогда называли), которая была на Преображенке у Алана, со временем стала практически школой. Там с утра до вечера стебали друг друга до исступления, взвинчивали, а потом на позитивном кураже участвовали в общегородских акциях и концертах. Это был период где-то 86–88 го годов. Выезжали и просто в город, и в организованный Блиновым и Хирургом полукомсомольский клуб почитателей тяжелого рока «Витязь». Но все это было несерьезно, к тому же долго не продлилось. Уличные шоу были гораздо круче и увлекательней. Одни массовые посещения зоопарка чего стоили. Освоив пространство зоопарка, мы начали ездить туда целенаправленно – к культовому объекту, бородавочнику. И стебали Сашу Хирурга за то, что он с ним зачем-то пытался разговаривать. Это стебалово потом еще долго продолжалось, причем выбирались моменты, когда Хирург, который любил парламентерство, пытался сказать что-нибудь умное, а ему кто-нибудь из толпы выкрикивал: «Саша, а как же бородавочник?!»
М. Б. Все было по-доброму, хотя народ на тусовках менялся, да и сами люди взрослели, менялся их статус. Старым знакомым это все было по барабану, но со временем подобные шутки становились все менее понятны для окружающих.
Л. У. Ну, у них была вообще отдельная компания сначала. Леша Блинов, которого звали в отличии от другого однофамильца Блиновым-Черным, Хирург, Игорь Ганс и Егор Зайцев. Наверное, последний сшил Леше куртку из леопардового кожзама, и их оптом стали называть в панковской среде «гадюками дермантиновыми». Куртка эта потом появилась у Ганса; впрочем, даже я в ней немного походил, когда Игорь забыл куртку на свадьбе у Хирурга. Вернул, конечно. Но надо сказать, что к вещам был какой то особый подход. Были вещи очень важные – как например, те же кожи, а к остальному относились пофигистически. Никто особенно о корысти не бредил, и все были вместе, не смотря на какие то меломанские разногласия. Трудности и свободное времяпровождение объединяли. Помнится, и день рождение Сашино, которое всей толпой справляли в банкетном зале. Тебя там еще шваброй уборщица пыталась огреть за сломанный сортир.