М. Б. За всех не скажу, но мне скучать было некогда. Это отдельная тема. К тому же реально дресскодированных и информационно подкованных было мало. По сравнению с тем же Питером того же периода – единицы. Я сужу не по квартире Алана, где был проходной двор для многих известных ныне деятелей и тусовка в десяток человек, выбиравшаяся на рейды в город.
Просто уличных панк-рокеров было мало. И каждый стоял на своей позиции со своими причинами и историей. Но меломания, дресскод и жажда приключений объединяли. Я не знаю, как развивалась бы события, не будь этого прессинга на внешний вид. Но если бы те усилия, которые были затрачены на погашения и учет всего этого праздника непослушания, были затрачены на поддержку той же молодежи, то кто его знает, как развернулась бы история. По крайней мере, «ирокезного периода» могло и не случится: когда начали прессовать просто за короткие прически и бритые виски, то естественно подростки начали выбривать себе ирокезы. Здесь как раз мы по времени с ленинградскими и эстонскими товарищами по несчастью и подравнялись. Даже еще не зная друг друга в лицо, хотя выезды в Питер случались достаточно часто – и там выплескивалось то, что в Москве было попросту невозможно. Тут ведь все жестко было; сережки из ушей рвали детишкам и забивали не только в подворотнях, но и в отделениях. Поэтому постоянно велись какие то обсуждения по поводу уровня радикализма, которые закономерно привели к выводу, что если он достаточно высок и агрессивен, то можно все.
Но, конечно же, можно было не все; и на улице выхватывалось достаточно, чтобы понять это сразу же. Но рамки продавливались шаг за шагом. Я сам до 86-ого года об ирокезах и не думал. Мне достаточно было той формы, которая уже была и то, что я успел подсмотреть на концерте в ДК Каучук у Sielun Veljet. Это было как раз то, что нужно, чтобы отделить себя от всех – начиная с пэтэушных металлистов и заканчивая снобами-ньювейверами. А потом пошло-поехало, все на ход ноги и втихую от родителей. Я тогда учился в худшколе после образовательной и, говоря дома, что был в школе а в школе еще что-то, активно лазил по всяким мастерским пожилых художников и прочим скоплениям интересных для меня кучкований. Музыканты не интересовали никак, это все восполнялось зарубежными аналогами. И, естественно, стал получать по шапке от реальности, которая смыла все наносное, что в какой-то момент и подвело меня к ирокезной форме. Причем импонировало то, что таких пассажиров подметали тут же, и все перемещения превращались в интересную игру. А потом начали встречаться подобные товарищи: Нацик, Дима с Арменом ходили в солдатских шинелях с короткими ирокезами уже бордового цвета. Единственное, что тогда можно было выжать по цвету, были бордовый, рыжий и блондорандный колера. На Яшке встречался Даня, задумчивый паренек, который так и не влился ни в какое образование. Денис Циклодол, басист «Субботника». Не более 5–6 человек, которые нигде не тусовались, а просто курсировали по городу, сея смех и ужас.
С одной стороны, это было интересно и смешно, а с другой – остановился, все – пройдемте. А проходить хотелось совсем в другую сторону и поэтому устраивались такие перформансы, которые в какой то момент вышли за рамки добра и зла. Модным такое времяпровождение быть не могло по определению. К тому же как раз шло оформление конкретной индейско-ирокезной темы с суицидальным пиратским налетом. Такие юные следопыты, которые наследили так, что не сотрешь. Хотя все были разными; те же худющий и длинный Валерик Золотой с Сашей Писюном ему по пояс и с шевелюрой как у Бонифация, появились на тусовках как Крокодил Гена с Чебурашкой. Одного их вида было достаточно, чтобы испытать массу позитивных эмоций. Обычных же откровенно давила жаба или попросту они не могли найти в себе урода и выставить этот образ на публичное обсуждение, тем самым просто и эффективно выдавив его изнутри.