Сцена повторялась: вот только если в первый раз это была трагедия, то сейчас — настоящий кошмар.
Тяжёлая оплеуха отбросила упрямо набычившегося Скайуокера в сторону.
— На колени, — глаза новоявленного учителя сияли расплавленным металлом. — Больше я дважды повторять не буду. И терпеть твое неуважение тоже — я не Оби-Ван, нянькаться с тобой. Или ты, ученик, становишься Учеником в полном смысле этого слова, или я оторву тебе голову.
Попытавшегося возмутиться Энакина снесло Молнией. Ксанатос со скучающим видом активировал сейбер, и Скайуокер тут же встал на колени, покорно склонив голову. Сидящий в комфортабельном кресле и лениво наблюдающий за вербовкой бывшего падавана Кеноби захлопал в ладоши.
— А я-то пытался словами воздействовать… — вздохнул джедай. — Мои соболезнования, Ксанатос. Намучаешься ты ещё с ним.
— Взаимно, Оби, — хмыкнул ситх. — Не думаю. Или это отродье учится — и учится хорошо, — и возвращается под теплый бочок жены… Или он возвращается к ней в маленькой баночке в виде пепла. Одну часть тела пошлю, так уж и быть, в банке со спиртом. На память о славных днях.
Скайуокер побледнел: он уже успел наслушался от окружающих достаточно, чтобы понимать, что это не пустая угроза.
— И учти, ученик, — стальные пальцы сдавили подбородок Энакина, заставив смотреть в глаза мучителя, — если ты думаешь, что тебе поможет твоя дутая слава Избранного — то ты так не думай. Из нас троих Избранным первым назвали меня. А теперь клянись, и вперёд. Мы с моим братом хотим чаю. И хотим мы его прямо сейчас.
Кеноби смотрел, как Энакин, скривившись словно от зубной боли, готовится проводить полную чайную церемонию, принятую в Храме — щадить своего ученика Ксанатос не собирался — и меланхолично размышлял о том, где же он ошибся, что все так повернулось.
Впрочем, пора учиться на своих ошибках. А на чужих — тем более. Если уж Ксанатос научился, то и ему пора.
Ксанатос нежно сдавил Силой горло ученика, указав взглядом на правильные чашки. Ничего, если уж из него выбили дурь, то и из этого чучела выйдет что-то путное при соответствующих усилиях. А там, глядишь, этот первый ученик станет не последним, и вообще, пора подумать о том, чтобы навестить родину. Там много чего интересного есть, в том числе и весьма занятные постройки дореформенных времён.
Плох тот мастер, что не мечтает стать гранд-магистром. А он на скудость фантазии никогда не жаловался.
Часть 41 Il dolce suono...
Падме вздохнула. Попыталась втянуть в легкие немного воздуха, но тщетно. Горло сдавило невидимыми тисками, и она упала, теряя сознание.
Падме вздохнула. Дети родились, она лежала, обессиленная, все реже и реже делая вдохи. Кто-то невидимый вытягивал из нее жизнь, утягивая во тьму. Она пыталась бороться, но силы были совершенно несопоставимы.
Падме вздохнула, нежно улыбаясь Энакину. Она держала его за руку, не понимая, что происходит, — и призрачное сияние, исходящее от них обоих, намекало на нечто неестественное. Она попыталась отойти, разжать руку, перестать улыбаться… Тщетно.
Падме вздохнула. Она встала, судорожно оглядевшись… И еле успела сделать шаг, чтобы ее вырвало не на порог. Желчь обожгла горло, ее выворачивало наизнанку, пока, совершенно обессиленная, Падме не рухнула на колени, чудом не свалившись в лужу. Шуршание песка наждачной бумагой прошлось по нервам, последний спазм скрутил желудок, и организм решил, что все. Хватит.
Падме судорожно вздохнула, пытаясь прийти в себя, понять, что происходит. Послышавшиеся шаги заставили собраться молниеносно, начав действовать. Она встала, ногой пнув песок, заметая следы. Плечи расправились, Падме некультурно сплюнула, пытаясь избавиться от желчи во рту, и повернулась к вышедшей из дома Беру.
— Вот, — женщина протянула ей чашку с чем-то вроде травяного чая, и Падме приняла её с глубоким поклоном: это пустыня, всякая жидкость драгоценна. Хорошо, что сейчас она это понимает, жаль, что не поняла тогда. — Ночи здесь холодные.
— Спасибо, Беру, — слабо улыбнулась Падме, вдыхая густой аромат. — Спасибо за ваше гостеприимство. Жаль, что обстоятельства знакомства такие печальные.
— Это да, — Беру поджала губы и отвлеклась на позвавшего ее мужа. Падме прополоскала рот чаем, пользуясь моментом и радуясь, что приютившая их хозяйка не видит, как она растрачивает драгоценную воду, допила остатки и замерла, прикрыв глаза. Мир казался нереальным. Кошмаром, маскирующимся под сладкую реальность.
— Сладкий звук! — пропела она первую строчку знаменитой арии, чувствуя себя упавшей в пучину безумия Лючией. Вот только Лючия слетела с катушек сразу и полностью, погрузившись в идеальный мир ее больного воображения, а Падме, судя по всему, находилась в реальности, ставшей из райских кущей адскими ямами.