— Я беру Энакина Скайуокера своим падаваном.
Мейс как раз следил за реакцией Кеноби, и для него не стали неожиданными ни выражение ужаса на лице, ни боль, тут же умело спрятанные под щитами. Скайуокер стоял столбом, явно не соображая ничего, не понимая, что происходит, и Мейсу абсолютно не понравилось то, как непроизвольно скукожился мальчишка, когда Джинн уверенно и цепко сжал ладонями его плечи.
Джинн сиял непрошибаемой уверенностью, пропуская мимо ушей высказывания советников и бурчание Йоды о тьме, которую тот видит в будущем мальчишки. Виски пронзило болью, в ушах звенело: точки разрушения наслаивались друг на друга, затягивая все видимое мутной паутиной. Джинн крепче сжал ладони, Скайуокер скукожился еще больше… И Мейс понял, что его терпение лопнуло окончательно и бесповоротно.
— Тихо! — гаркнул он, и члены Совета — о чудо! — заткнулись, пришибленные звуковой волной. Мейс вздохнул, прикрывая глаза, — жалкая попытка успокоиться, провальная — и уставился на возмутителя в упор. Джинн возвышался непрошибаемой скалой, то ли ему действительно было на все плевать, то ли хорошо маскировался.
Мейс неожиданно вспомнил, сколько раз наблюдал эту картину. Сколько раз увещевал. Сколько раз пытался исправить нанесенный ущерб. Может, хватит? А для начала он разберется с той кучей дерьма, что этот прославленный дипломат навалил прямо здесь и сейчас, но тут его опередил Кит Фисто. Всегда улыбчивый наутоланин посуровел, пытаясь донести до Квай-Гона свое негодование. Провальная попытка, судя по реакции последнего.
— Мастер Джинн, — сухо начал Фисто, в упор глядя на безмятежно улыбающегося мерзавца. — Вы не можете взять Скайуокера падаваном. У вас есть падаван.
— Оби-Ван готов к испытаниям, — небрежно отмахнулся Джинн, все так же цепко держа найденыша, словно опасаясь, что тот сбежит. Кеноби, стоящего за плечом мастера, на миг перекосило. Советники было загомонили, но Мейс хлопнул по подлокотнику ладонью, и вновь наступила тишина. В глубине души заклокотало.
— Две недели назад, — сухо начал он, — вы заявили Совету, что вашему падавану ещё есть, чему поучиться.
— Мне нечему его больше учить, — все так же безмятежно ответил Джинн, продолжая держать Скайуокера за тощие плечи. На Оби-Вана он даже не посмотрел. Мейсу дико захотелось закрыть глаза ладонью, застонав в голос. За что? За что это ему всё?
От несусветной наглости Джинна магистры просто впали в ступор. Йода опять затянул про тьму, которая все скрывает, Мейс выдохнул, сбрасывая раздражение и рявкнул:
— Тишина!
Все резко угомонились, Мейс встал, глядя четко в глаза Джинна. Что ж. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.
— Я вижу, мастер Джинн, вы все так же считаете себя стоящим над законами Ордена, членом которого вы являетесь. Я также вижу, что повторяется ситуация с Ксанатосом. И Фимором. И это поднимает вопрос о вашей квалификации. И о том, можете ли вы вообще учить.
Джинн дернулся — еле заметно, но Мейс видел: мерзавца проняло. Квай-Гон напрягся, лицо закаменело.
— А теперь — отойдите, мастер Джинн. Вот туда. К стене.
Квай-Гон отступил, Мейс оглядел нервничающего ребенка. И поступил так, как делал в яслях: встал на колено, чтобы сравняться в росте и доброжелательно улыбнулся.
— Здравствуй, юноша. Не надо бояться. Представься, пожалуйста.
Под его взглядом мальчишка попытался расправить плечи, но было видно: ему страшно. И не просто видно: Сила истекала страхом, неуверенностью, покорностью и тоскливым смирением. И это Мейсу совершенно не нравилось.
— Энакин Скайуокер, сэр.
— Приятно познакомиться, Энакин, — все так же стоя на колене, улыбнулся Мейс, окутывая ребенка теплом и нежностью. Мальчик распахнул глаза… И расслабился.
Мейс смотрел на ребенка, того, кого Джинн так безапелляционно назвал Избранным, и то, что он видел, ему не нравилось. Совершенно. Тощий. Кожа сухая, обветренная, опаленная жгучим солнцем. Руки в ожогах, заживших царапинах, с въевшейся под ногти и в поры грязью: остатками масел, смазок и прочих технических веществ. Одежда потрёпанная и очень… Скудная. Как у того, кто находится за чертой бедности. Ветхая. Короткие рукава не скрывали украшенные очень характерными шрамами тощие запястья. Мальчик пытался казаться гордым и невозмутимым, вот только это была лишь маска. На окружающих он смотрел с опаской. От прикосновений скукоживался. Смотреть в глаза опасался. Да и вообще, стоял сгорбившись, словно пытаясь казаться меньше.