Выходит Лачи. Взгляд держит смело, а щеки против воли розовеют – смущает её взгляд незнакомца. Есть в нём что-то новое, для Лачи ещё неизведанное. Не знала она таких взглядов, а может не замечала его меж другими. Но юность расцветает в ней и больше внимания расходится по уму и сердцу.
– Лесная краса! – улыбается незнакомец и Лачи, не выдержав, улыбается тоже. – Как же зовут тебя, дива? Я, например, Яков. А ты?
– Лачи, – она почти шепчет, голос не слушается.
О чём они говорят? Да и назвать ли смущённый разговор настоящим? Лачи отзывается коротко, что здесь они на зиму, и почти сразу же убегает, когда Яков предлагает ей пройтись по тропе вдвоём до самого города, а то, если она захочет, проводить её. Заверяет, что не боится ни её, ни скитальцев, а город, что такое город!
– Лачи! – кричит ей вслед Яков, но скрывается она быстрее. Дороги ей в помощь, и лесные не исключение.
– Защити поле моё и реку мою, не дай им ни крови, ни боли, ни гнева, – губы шепчут знакомое, а по душе растекается что-то новое. Мутен взгляд Лачи, усмехается старая Заро, но и мрачнеет тут же: тревожно ей, тревожно.
А в доме наместника суета и новый гнев.
– Бродячая ведьма сына твоего сманивала! – доложили уже, поспешили. И разговор-то был всего пять минут, а и то – не прошло мимо ушей и взглядов. В малых городах большие котлы с кипением гневным.
Хмурится наместник. Это уже серьёзнее. Да и сын, оказавшийся рядом, отмахивается, за угрозу слова не считая:
– Да какая там ведьма, отец?!
Молод он – всё тут ясно, не ведает, что женщина злом обернуть может юношескую наивность, да перемелет его самого, если ей вздумается. А ведьма и того хуже поступит – и души не оставит! И кому защитить юнца, как не родителю его?
Но нет, мысль мятежная проскальзывает и уходит – к облегчению, к нему, родимому! Нельзя так. заговорил он, да разве заговорённый? Юность на то и дана, да и вреда на нём покуда не видно. Так к чему гневом осквернять Хармони-Гроув? Для чего раздражать его дома и память предков?
– Сказки всё это, сказки и бред! Не вредят они нам.
– Навредят – поздно будет! – замечают ехидно наместнику. Это голос ярости, голос толпы, которая очень хочет ненавидеть и отомстить кому-нибудь. за что? Так разве мало ли за что?
За скот, что не даёт столько надоя в этом году, как в прошлом. За пшеницу, что летом ещё с одного угла поля счернела. Ну и что, что было это до прихода манушей? Ясно же – их поступь! За дитя, в лихорадке слёгшее. За старца, в безумстве вдруг увязшего. За пьянчугу, с моста свалившегося, за жену, неверную, сбежавшую…
Мало ли за что есть мстить в тихом городе, в Хармони-Гроув? Оно, если покопаться, всегда же отыщешь. Отыскать нетрудно – трудно назад запихнуть.
– Нет, – возражает наместник. – Нельзя так с людьми. Не враги они нам пока.
– Пока…– подмечают ему, но наместник не реагирует. Нет, не пойдёт он на этих скитальцев.
***
Старая Заро шьёт ловко, по памяти рук. И не ведает старая Заро, что нити её, местными за проклятья приняты. Шёпот идёт по Хармони-Гроув:
– Ведьма старая чего-то там плетёт, не иначе как нам проклятья и беды!
А ночью, как назло, у девятилетнего Сэма живот прихватило. Озноб занялся, всё тело в плен охватил, и привиделось что-то меж явью и сном:
– Тяжко мне…как связали.
Связали, связали…старая ведьма и связала! Шёпот по улицам ползёт змеями-гневом. Чего ждать от этой ночи и от теней? Не ведает старая Заро чего ей уже приписали. Отдаёт она в час этот зловещий, недобрый, сшитую сумку Лачи:
– Она тебе под платье. На пояс повесишь и носи там что нужное.
– Что, бабушка? – улыбается Лачи. В уме её муторно, странно. Хочется и встретить того Якова, да не хочется идти к воде. Шумно там, и ветра отговаривают:
– Своих держись, дитя!
И потом, не знает разве Яков, где она и кто? Ежели не идёт, то она его на веревке не потащит!
– Молитву на бумагу запиши, – советует Заро, – или прядь волос, того, кто по сердцу придётся.
Придётся ли? Думает в тихую ночь Лачи о том, кого встретила. Да не может понять чего он не идёт, не ищет её.
А по утру посмеивается над нею Петар, в котле воду и травы разводя:
– Не спится девице?
– Не надо, как брат ты мне, в одном обозе выросли, – возражает Лачи, смущается от жара, что от котла идёт, да от пламени в глазах Петара сверкнувших.
– Я терпением не обделен, – улыбается Петар, – дождусь. Всё одно – среди скитальцев будем Жить, среди своих же и умирать. а от котла не бойся – холода идут, чтобы горло не прохватило. Пей.
Знает этот настой Лачи. Его варили прежде и варят каждую зиму. И может быть будут варить ещё многие зимы, и в дни, что идут перед нею. тяжела жизнь скитальца, тяжела дорога его, и зимы да холод не щадят. Одно спасение – у природы взять силу, нужные травы столочь в порошок, а иные в кипящее варево бросить как есть.