Услышав известия об активности своего тестя, мой дед, с комфортом скитавшийся по окрестным охотничьим домикам, поспешил в замок — спасать своих, понимая, что ежели Бела Кун захватит в заложники дочь и внука своего основного на тот момент противника, то в руках у него окажутся крупные козыри.
Состоялся военный совет, на котором выступили все члены семьи (кроме моего отца). Тон был полон решимости, лица тоже, но что с того! Не могли они воспринять всерьез всю эту историю с бегством — настолько немыслимым и невероятным казалось им быть беглецами в своей стране; так что они и теперь лишь играли: притворялись, будто попали в большую беду и им срочно нужно спасаться бегством.
Дело в том, что настоящую, великую, лихую беду, когда от страха и неотложной потребности действовать кружится голова, в комок сжимается все существо, выворачивает наизнанку желудок и вот-вот хватит обморок, — такую беду наша семья, думаю, не могла и припомнить.
Лето 1652-го, месяц жнивень, как писано в старых календарях, двадцать шестое число.
Столь замечательная история, едва начавшись, чуть было сразу не пресеклась. Это как если бы болотистая низина Эчеда начиналась прямо в окрестностях Донауэшингена, разлившись в каких-нибудь десяти километрах от истоков Дуная морем стоячей воды со множеством всяческой водоплавающей живности. Оно, конечно, тоже неплохо. Однако не то.
Умер Ласло, «ясноликий граф», и дела империи легли на плечи семнадцатилетнего Пала, окруженного акулами, жаждавшими отхватить кусок пожирнее — начиная от свояка Надашди до венского двора. Счастье еще, что великий кардинал Пазмань успел провести к тому времени контрреформацию, обратившись и сам к своему великому католическому Вседержителю, единственному, Кого он, пожалуй, готов был признать стоящим выше него.
А началось все с того, что Ласло с племянниками, как на какой-нибудь детский утренник или не обещавший ничего интересного заурядный футбольный матч, отправились к коменданту Эршекуйвара Анталу Форгачу с приглашением несколько усмирить разгулявшихся в комитате Питра турецких головорезов. (Возможно, что тем же словом — естественно, по-турецки — турецкие головорезы называли наших.) Пленников-христиан, захваченных басурманами, освободить им и впрямь удалось. Да только цена была высока! Из восьми Эстерхази, участвовавших в том сражении, в один день, в один час, в одной схватке пали смертью героев четверо.
Тем временем младший брат, оставшийся в замке Шемпте, дулся на остальных. Уж как он упрашивал старшего брата дозволить сопровождать его, в чем не было ничего необычного, ведь доблести надо учиться, но Ласло, будто что-то предчувствуя, наотрез отказал ему.
Когда поступила печальная весть, что брат его геройски погиб в страшной сече, семнадцатилетний Палко тут же стал Палом, из барича превратился в магната, из юноши — в зрелого мужа. От страха и необходимости срочно что-то предпринимать голова его закружилась, все существо его съежилось, нутро выворачивало наизнанку, и он был на грани обморока. Но этот момент миновал (миновал, или он отогнал его прочь), и Пал, успокоившись, сел ужинать. Брату Ласло он тоже велел накрыть, но себе — не по правую сторону брата, как было заведено, а напротив — на противоположном конце стола. Так они и сидели, лицом к лицу, отсутствующий и присутствующий. Тут же был их дядюшка Фаркаш, мудрый, скромный, услужливый и бесплодный, истинный «серый кардинал» и реальный двигатель всего семейного механизма, — только на этот раз не по левую руку Ласло, а по правую руку Пала. Как поминается о нем в «Лёчейской хронике» — господин, почтенный во всех отношениях, благородной и доброй души человек. Юридическими делами семьи он занимался еще при графе Миклоше, потом стал советником Ласло, а когда умер палатин, занялся призрением его сирот.
Новый глава семьи сразу вызвал в нем уважение. Пал тут же направил нарочных мчаться сломя голову к комендантам крепостей Эстерхази в Ланжере, Лакомпаке, Регеце, Бичче и Папе со строжайшим распоряжением впредь до его указа не впускать в крепости чужаков. Господин Фаркаш управлял делами семьи таким образом, что юный Пал был уверен, что всем заправляет он. Пал и сам понимал, что все должны верить, будто дела он держит в своих руках, почему и не возражал, чтобы многоопытная рука заботливого сородича покоилась на его плече.