Проснувшись наутро и обозрев место брани, обнаружили тело бедного Ласло, а также господ наших Ференца, Тамаша, Гашпара, кои погибли во славу Господа нашего и любезной родины. Из слуг графа Ласло погибли на поле брани сорок пять ратников, и многие были ранены. Тела же были ограблены, и только на старшем брате бедного Пала оставлены были рубаха нательная, брюки и сапоги. Всего же ран на нем было двадцать пять, колотых, резаных и от пуль. — Боевые его доспехи и снаряжение нетрудно реконструировать, во-первых, по записям, кои вел гофмейстер, а кроме того, по хранящимся в венском Музее военной истории его латам и шлему. Пращур мой поверх простого, без каких-либо украшений панциря носил короткий, широкого кроя, кожаный полукафтан. Боевой конь был покрыт леопардовой шкурой. Седло, сбруя, круглый щит, булава и узкий, дамасской стали меч инкрустированы бирюзою и жемчугом. Черный шлем, соответственно рангу главнокомандующего, украшал плюмаж из трех журавлиных перьев в оправе из драгоценных камней, а к седельной луке была приторочена пара пистолей добротной французской работы с обильно засыпанным на полки порохом. Но это его не спасло; оскользнувшись ногою в трясину, его лошадь упала, и ему пришлось биться пешим. Как свидетельствует выставленный в музее панцирь, ружейная пуля, пробив его, попала в низ живота, что, вероятно, и послужило главной причиной смерти.
Из Шемпте они поспешили во Фракно, где все обитатели замка, включая тюремщиков, присягнули на верность новому господину. Там же встретился он и с Оршуей (Оршикой), своей суженой, вместе с которой они помолились за живых и усопших, за погибших сородичей и за себя, уцелевших. И там же под руководством барона Фаркаша, во избежание еще больших бед, был начат сложный маневр, отчасти сводившийся к прояснению отношений собственности (как быть, например, с находившимися в залоге доменами), а отчасти — к ограничению неумеренных аппетитов Ференца Надашди, которого, хотя он и был нашим свояком, родней, мужем старшей сестры нашей Анны, это не останавливало — куда там! остановить его не могло ничто! Так что Фаркашу, чтобы парировать безмерные притязания будущего главного королевского судьи, пришлось пустить в ход всю свою изворотливость.
К тому же надо было добиться в Риме согласия на бракосочетание Пала с его весьма близкой родственницей Оршикой; в конце концов ему удалось добиться благосклонности донны Олимпии Мальдачини, невестки понтифика Иннокентия IX, коей папа отдал на откуп все должности Римской курии. После чего в статью текущих расходов господин Фаркаш занес: одна тысяча золотых талеров.
Посовещавшись, военный совет решил, что потенциальных заложников, мою бабушку с маленьким Матяшем, нужно просто отправить на небольшую прогулку. Как, однако, приятно сказать: маленький Матяш, говорить о своем отце как о младенце — не от чувства превосходства, конечно, напротив, тем самым мы словно освобождаем себя от чуть ли не обязательных эдипалий, во всяком случае делаем первые шаги в этом направлении, мы можем наконец-то приласкать нашего родителя, что в принципе невозможно даже с лучшим из отцов — так называемым отцом-другом; даже с другом, самым настоящим другом, и то не очень-то, только мельком и осторожно.
На прогул-ку, решили члены совета, не перемигиваясь только потому, что считали это вульгарным. Они щурились, морщили лбы, вскидывали бровями. (Вскидывание бровей всегда было выдающимся качеством нашей фамилии — «хотя изначальный гений ее потускнел, и нет никаких сомнений, что именно в результате вскидывания бровей…» — наиболее выдающимся достижением в этом вскидывании был его асимметрично-скептический вариант, потрясающим и непревзойденным мастером которого был мой дед; отец, разумеется, тоже обладал достаточно живой мимикой, но мог в лучшем случае, хотя и безупречно, лишь подражать дедушке: вот видите, как я мог бы вскинуть брови, если бы захотел? и вскидывал; ну а я, представитель третьего поколения, деградировал до такой степени, что не то что поднять — не могу даже сдвинуть брови, да, по совести говоря, у меня их и нет почти, и когда со лба течет пот, пользы от них никакой…)
А за кучера будет дедушка, придумали они и такую хитрость, чтобы никто не предал их во время «бегства в Египет», как на шифрованном языке упоминалось это путешествие в их переписке.
Автор письма не может и вообразить, потому что если бы мог, то бросил бы писать письма, отрубил себе руку, к черту сломал перо и вылил бы все наличествующие чернила, или сел бы на поезд, или оборвал связи — ибо если бы мог он представить, как его унижают, в какое сажают дерьмо, когда чьи-то непрошеные руки лезут в его письмо!!! (Расклеивают на пару в специальном отделе Главного почтамта, по утверждениям посвященных.) Звонящий по телефону тоже не может представить себе, что его прослушивают. Хотя они существуют, конечно, разного рода романтические картинки — но как это далеко от реальной и повседневной убогости!