Я дотянулся до бутылки, отвинтив крышку, сделал большой глоток. Кликнул следующий файл. Это был плакат: Тихий со строгим рыбьим лицом крестился на фоне какого-то златоглавого капища, сверху славянской вязью было выведено: «С нами Бог!». Под фотографией я прочел: «В следующем году РПЦ планирует объявить реставрацию самодержавия». Дальше шла ссылка на статью, из которой следовало, что Тихий является прямым наследником семьи Романовых.
Хлопнув крышкой ноутбука, я вывалился на крыльцо. Оказывается, уже наступила ночь. Доски веранды коварно качнулись подо мной, но я все же удержался на ногах, ухватившись за перила.
Надо мной висело небо, черное бархатное бездонное небо. Я уставился на звезды и как зачарованный, на ощупь, спустился по ступенькам. Сделал несколько шагов в сторону леса и в изумлении остановился. Да, я был пьян. Но то, что я увидел, меня потрясло. Сперва, пока глаза не привыкли к темноте, я разглядел лишь самые яркие звезды – прямо надо мной висел Орион, три ярких точки на поясе, кулак правой руки вскинут вверх – синеватая Бетельгейзе. К северу, над плоскими силуэтами елок, висел ковш Большой Медведицы. Малая Медведица пряталась за горой.
До меня доносился шум реки, вода катила по камням, уверенно и спокойно. Я сделал еще шаг, оступился, под каблуком хрустнула шишка. Неожиданно, словно кто-то поправил фокус, надо мной распахнулась, раскрылась страшная бездна. Я даже присел – прямо над моей головой с угрожающей торжественностью проступил Млечный Путь.
– Господи! – пробормотал я. – Господи, что все это значит? В чем смысл?
За рекой завыл койот, жутко, протяжно. Даже если ты знаешь, что это всего лишь дикая собака, а не вурдалак, что мается в поисках теплой крови, все равно становится не по себе.
28
Утром я долго стоял под душем, сначала ледяным, потом пустил почти кипяток. Помогло мало – голова раскалывалась пополам. Вчера я оставил входную дверь распахнутой настежь, забыл погасить свет. В прихожей вокруг лампы сновал рой ночных мотыльков и бабочек. На потолке сидел какой-то монстр с узорчатыми крыльями, рисунок на них напоминал камуфляж для операций в пустынной местности. Я взял телефон, нажал единицу.
– Да! – раздраженно отозвался голос Анны. Качество связи было отличным.
– Доброе утро, Анна Кирилловна!
– Доброе, доброе, – проворчала она. – Вы смотрели файлы?
– М-м… Частично. Кое-что просмотрел.
– Ну и? Какие мысли?
– Мысли… – задумался я. – Какие мысли…
Я вышел на веранду, сел на деревянные, теплые от солнца ступеньки крыльца. Закрыл глаза.
– Я хочу получить аванс.
– Сколько? – Анна не удивилась, не возмутилась, просто спросила.
– Половину.
– Нет, – ответила она сразу.
– Десять. Наличными. И никаких швейцарских счетов, кипрских банков и прочей туфты.
– Разумеется, никакой туфты. Семь.
– Десять, – упрямо повторил я и нажал отбой.
Голова болела немилосердно, казалось, кто-то стягивает раскаленный железный обруч. В районе затылка начало что-то пульсировать. Без особого страха я подумал, что, наверное, именно так людей хватает кондрашка.
Деньги привезли через час. Привез Кабан, вытащил из багажника обычный черный чемодан, небольшой, такой запросто уместится на верхней полке в самолете. Я дремал на крыльце; головная боль наконец улеглась, я старался не совершать резких движений.
– Считать будешь? – Он пнул чемодан ногой.
Я отрицательно покачал головой.
– Я вам доверяю, ребята. Спасибо. У тебя там пива холодного нет случайно? В багажнике?
Кабан, не удостоив меня ответом, посвистывая, сел в машину и укатил. Я остался один, если не считать двух капустниц, которые мило флиртовали, порхая над моим чемоданом, а под конец устроились на нем и начали совокупляться. Солнце поднималось, становилось жарко. С реки подул ветерок, пахнуло мхом, тиной, прохладой. От травы поднимался летний дух – пахло теплой земляникой, клевером, горьковатыми одуванчиками. Я потянулся и закрыл глаза.