В моей голове мерно раскачивался чугунный маятник, я старался не шевелиться, боясь нарушить плавный ход тяжелой болванки. Я был уверен: одно неловкое движение – удар, и моя бедная черепушка брызнет тысячей фарфоровых осколков.
– У нее была связь с иностранцем. С сотрудником американского посольства в Москве. – Фразы получались картонными, Анна произносила их тусклым голосом. – Комитет хотел через нее выйти на этого иностранца. На чем-нибудь подловить его, заставить работать на контору.
– Кто он? – сипло спросил я.
Анна не услышала или не обратила внимания, продолжала рассказ:
– Ее отчислили из института. С пятого курса. Она училась в Мориса Тореза на романо-германском. Американцы – посольство – уже оформляли ей выездные документы… Судя по всему, они пытались расписаться в Москве, но гэбэ перекрыло кислород – знаешь, как это делается.
Я не знал, но кивнул.
– Потом его выслали – объявили нон грата, а ее арестовали с валютой, которой она якобы спекулировала у планетария. – Анна выдохнула, посмотрела на меня. – Вот и все, конец ты знаешь.
Словно что-то вспомнив, она придвинула к себе ноутбук, подняла крышку.
– Ну давай, давай, просыпайся. – Она нетерпеливо застучала по клавиатуре.
Оглушенный, я молча следил за ее движениями. Анна стремительными пальцами набила пароль, приблизилась к монитору, что-то выискивая. Навела курсор, щелкнула. На экране появилась фотография. Я привстал, вытянул шею, потом медленно, словно путаясь в тягучих водорослях, поднялся, молча взял ноутбук и тихо вышел на веранду.
Вселенная не удержалась, сорвалась и полетела в бездну. С экрана на меня смотрела моя дочь, повзрослевшая лет на двенадцать. Дело было даже не в похожести лба, носа или рисунка губ, сходство было фундаментальнее, такое бывает у близняшек, когда ты не глазом, а нутром чувствуешь кровное родство. Я опустился на ступени.
Ненависть рождает злость, злость требует действия. Она подобна пружине. Она заряжена неукротимой энергией, жгучим желанием мести. Вот топливо, на котором работает мой движок, вот моя комфортная зона. А любовь… Любовь обезоруживает, делает беззащитным, слабым, я не знаю, что мне с ней делать, с любовью. Я вырос с мыслью, что моя мать – бессердечная тварь. Я ничего не знал о ней, но слышал много сиротских историй – разных, но мало чем отличающихся друг от друга. С каким упоением я воображал, как появлюсь однажды на пороге ее дома, – почему-то это всегда было весенним солнечным утром с цветущими яблонями на заднем плане. Какие ядовитые речи я сплетал бессонными приютскими ночами, какие жгучие подбирал слова! Со временем ненависть выдохлась, возникшую пустоту заполнило хмурое безразличие – наверное, так, в конце концов, инвалид перестает горевать о потерянной ноге, плюет и начинает ковылять по своим делам на скрипучей деревяшке.
То, что случилось пять минут назад, полностью уничтожило мою систему координат, разбило вдребезги мое мироздание. Модель вселенной, которую я придумал и в которую свято верил, оказалась ошибочной.
36
Утро началось обычно. Приехала Анна. Хмурая с недосыпу, прямиком протопала на кухню, включила своего кофейного монстра. Тот забулькал, потом зашипел, по дому поплыл свежий кофейный дух. Анна вернулась в гостиную, молча поставила на стол две чашки. Брезгливо взяла пепельницу, высыпала вчерашние окурки в камин. Хотела что-то сказать, передумала, села. Я сделал глоток, пристроил чашку на подлокотник кресла.
– Спасибо.
Она посмотрела на меня. Я уточнил:
– За кофе.
Она кивнула.
– Это правда, что в Подмосковье почти каждое лето горят торфяники? – спросил я, приподняв чашку и вдыхая аромат. – Отличный кофе.
– Да… – неопределенно ответила Анна, то ли про кофе, то ли про пожары на торфяных болотах.
Она замолчала, взглянула на закрытый ноутбук, потом на меня, вероятно, ожидая продолжения вчерашнего разговора. У меня не было ни сил, ни желания говорить об этом. Я всю ночь промаялся в полубреду, то пытаясь заснуть, то пялясь в сумрачный потолок, на котором, как на фотобумаге, медленно проступало лицо с экрана. Под утро провалился в глухой и душный сон: я метался по какому-то лабиринту, грязному и темному, бетонные липкие стены подступали все ближе и ближе, задыхаясь, я с трудом протискивался, пока окончательно не застрял в каком-то тупике. Проснулся от собственного крика, поперек кровати, потный и с дикой головной болью.
Анна достала телефон, близоруко щурясь, стала проверять почту. Я продолжал пить кофе мелкими глотками. Не поднимая головы, она сказала: