Амин назначил Али ибн Ису, бывшего наместника Хорасана, командующим армии, численностью примерно в 40 000 человек, которой предстояло встретиться с войском Мамуна, разбить его и взять последнего в плен. Преподнеся Али в подарок 200 000 дирхемов, Амин посоветовал ему править Хорасаном справедливо и сократить налоги. «Если Мамун попадет к тебе в руки, пришли его ко мне, заковав в серебряные цепи». Али покинул Багдад во главе своей великолепной армии и двинулся в сторону Рейя, где находился Тахир с 20 000 человек. Две армии столкнулись недалеко от города. После ожесточенного боя Тахир, в конце концов, прорвал центр иранцев, и те рассеялись. Али, выбитому из седла и раненному, отрубили голову. Тахир отправил ее к Мамуну. В тот же день последний принял титул халифа и повелителя правоверных.
Багдадский халиф — теперь их было два — Амин тотчас же направил против Мамуна другую армию, 20 000 человек из абны под командованием талантливого генерала Абд ар-Рахмана ибн Джабалы. Столкновение состоялось между Рейем и Хамаданом. Потерпев поражение, Абд ар-Рахман заперся в этом городе. Через два месяца он сдался, нарушил свое слово и в итоге был убит. Дорога на Ирак для Тахира была открыта.
Победа Мамуна в тот момент казалась близкой. Разве он не доказал свого превосходства над незадачливым Амином и наместником Хорасана? Однако прошло еще два года, и разыгрались драматические события, прежде чем он с триумфом вошел в свою столицу.
Когда войска Амина были разбиты, он выслал им на смену новую армию. Это оказалось не так уж просто, потому что его военачальники не горели желанием быть разбитыми, подобно своим предшественникам. Согласились только двое из них, Ахмед и Абдаллах, но их воины разбежались еще до начала сражения, когда их достиг слух, что войска, оставшиеся в Багдаде, получили сумму, равную жалованью за два года. Тогда Тахир без боя завладел важной крепостью Холван. Мамун отдал приказ Харсаме, под чьих началом находилось 20 000 человек, удерживать этот плацдарм, а Тахиру велел начать наступление на Багдад.
В столице царило невероятное смятение. Главнокомандующий войсками Амина, генерал Хусейн ибн Али ибн Иса, восстал, объявив своим солдатам: «Мы больше не можем сносить унижение, повинуясь власти человека, который не является ни мужчиной, ни женщиной: Амина интересуют лишь удовольствия, и он не занимается ни армией, ни управлением». Он был арестован, но армия раскололась. Халиф, неспособный восстановить порядок, раздал оружие населению, рассчитывая, что оно будет за него сражаться, но это лишь обострило ситуацию. Двадцать пятого августа 812 г. два военачальника Мамуна подступили к стенам города. Началась осада.
Багдад был хорошо укреплен, и взять его было непросто. Амин приказал укрепить ворота и раздать солдатам деньги. Часть воинов заняла квартал у Хорасанских ворот, перед которыми стояла армия Харсамы. Тахир занял позицию у Басрских ворот. Третий военачальник, разместившийся с юга, заведовал осадными орудиями армии Мамуна. Вскоре город был полностью захвачен взбунтовавшимся населением. «Мирные и просвещенные люди спрятались, — пишет Табари. — Разбойники, воры и бродяги стали хозяевами города, они безнаказанно грабили и убивали». Историк Кеннеди сравнил осажденный Багдад с Парижской коммуной. «Несостоятельность традиционного классового общества дала доселе не имевшим влияния народным элементам возможность выйти на политическую сцену». Крах власти ознаменовался дезертирством начальника халифской стражи. «Ведение войны оказалось в руках подонков общества и авантюристов. Разрушение и разгром бушевали до тех пор, пока великолепие Багдада не было уничтожено», — рассказывает Табари, в то время как Масуди приводит следующие трагические строки: «О Багдаде я плачу, утратив радости обеспеченной жизни… Одни жестоко брошены в пламя. Здесь женщина оплакивает кого-то из близких, который погиб в волнах, другой громким голосом зовет свою семью, третий — своего лучшего друга. Черноглазая дева зовет своего брата, но у нее больше нет брата: он пал — обезглавленный труп посреди улицы — рядом со своим другом, чужестранцем из дальних краев. Резня расползлась повсюду. Сын больше не защищает отца, а друг бежит от друга. Все, кто нам мил, погибли, и я плачу. Рынки Карха заброшены, а бродяги беспорядочно рыщут мимо них. Война разбудила среди сброда хищных львов с беспощадными зубами». Другой поэт, Али Слепой, вторит ему: «Наши войны породили людей, которые не принадлежат ни к Кахтан, ни к Низар [арабские племена], воинов, защищенных панцирем из шерсти, которые бросаются в бой, как ненасытные львы… Они не знают, что такое бегство. Один из них, не имея даже штанов, нападает на отряд в 2000 [!] человек, и этот герой кричит, нанося удары: «Получите, вот вам от воина-бродяги!» В Багдаде теперь только несчастные, обреченные на нищету, и сбежавшие из тюрьмы… Мать не имеет защиты в гареме, больше нет дяди или другого защитника, чтобы защищать его порог. И мы больше не стремимся умереть за веру. Господь, ты всемогущ, пусть призывается твое имя!»