— Это как раз понятно, — хмыкнул Бак. — Жадность человеческая. Нести тяжело, а выбросить жалко.
— И разобрать на камушки можно, — поддакнул Лось. — А оправу — в переплавку.
— То есть, мы их продать не сможем?
Надя пожала плечами:
— Сможем. Подаём официальную заявку, что вещи взяты нами как трофей, вносим изменения в каталог… Только я бы не стала этого делать.
— Предлагаешь вернуть хозяевам? — уловил мысль Тимофей.
— Умно! Они сами вознаграждение принесут, — оценил идею Бак. — Поменьше, зато честно и без головной боли. Ещё и доброе дело сделаем!
— Нет, ребята, — развеселился Тимофей. — Никакого вознаграждения! Вернуть с сочувствием их горю! И остальные побрякушки так же. Репутация до небес взлетит!
— Ох, и заморочки же у аристократов, — присвистнул Лось. — По мне, так спас прынцессу с ридикюлем, можешь себе из ридикюля камушков зачерпнуть. Если прынцесса с тобой под одним плащом ночевать не захочет.
— Можешь, конечно, — кивнул Харза. — Но мы принцесс не спасли. Мы только за них отомстили. Улавливаешь разницу? Хоть серебрушку возьмёшь, осадочек у людей останется. А после бесплатной акции… Решится наместник мне в титуле отказать, когда вся столица гудит, какой Куницын правильный и блаародный?
— И весь из себя Ашир, — хмыкнула Надя.
— Точно, — согласился Тимофей. — А решат Нашикские нам войну объявить, получат дружное «не одобрямс!» родов от двадцати, включая полдюжины княжеских. А какой-нибудь Аносов или Тифонтай и в драку влезет. Репутация дороже любых денег. Ещё и доброе дело сделаем! — передразнил он Бака.
— С одной стороны верно, — вздохнул Бак. — А с другой, что же, совсем без добычи…
— Ну почему без? Этого мало, что ли, — Харза легонько, чтобы не отбить ногу, пнул сундук с деньгами. — Ты даже пересчитать не смог.
Наёмники повеселели.
— Каталожные вещи понятно, — кивнула Надя. — С родовыми перстнями тоже просто. А как ты собрался остальных хозяев искать?
— Сами найдутся, — махнул рукой Тимофей. — Устраиваем раздачу в Хабаровске, накануне бала. Приглашаем тех, чьи вещи опознаны. Заодно посмотрят, что осталось. Всем верим на слово, но берём расписки. Мол, получили безвозмездно такие-то вещи. А остальное передаём наместнику для возврата хозяевам. Каталоги сделаем, извещения для всех и каждого… Выдавать под расписку, нет с сертификатом нахождения и благодарственное письмо. Ещё прессы нагнать с фотографами. А под шумок, в общую толпу и наших засунуть, чтобы каждого отщелкали. К бумагам в придачу. Всегда можем подтвердить, кому, что и сколько отдали. А получателям повод задуматься, что чужие вещи брать не надо. А то ведь найдётся настоящий хозяин, неловко выйдет…
— Репутация! — поднял указательный палец Лось. — Учись, Бак!
— Учусь, учусь! — хмыкнул наёмник. — А можно, отмывать их от крови буду не я?
— Можно, — Надя провела рукой над драгоценностями. — Физически всё. А в переносном смысле с них кровь никогда не отмыть.
— Магия! — улыбнулся Тимофей. — Давайте уберём цацки, да пойду звонить Сабутдинову.
— Не надо убирать, — запротестовала Надя. — Я разложу пока и в каталоге поищу. Он в библиотеке на третьей полке справа. Пришли с кем-нибудь. Всё, мужики, идите! Дайте женщине поиграться с цацками…
— Кстати, Харза, — вдруг вспомнил Бак, — мы в Сигоу у одного скромного копииста[3] из заготовительной конторы бумажки взяли. Бандит-то наш тем ещё бюрократом оказался, каждую записочку хранил. Может, чего нового найдем. Кто-то же на князей наводил. Не та же шушера, что мы чистили.
— Я и так знаю, — прищурилась Надя. — И ты знаешь, да Тим. Только мне не говоришь, чтобы не расстраивать.
Тимофей лишь развёл руками. Трудно с женщинами. Особенно с умными.
Под передачу ценностей законным владельцам или их наследникам, наместник выделил малый зал собственного дворца. Помещение даже немного украсили в слегка траурном стиле. Не мог же их светлость упустить такой случай заработать политический капитал. Сам, правда, не пришел. Тимофей его понимал: нет ничего хуже, чем общаться с родственниками погибших. А уж отвечать на вопрос, почему твои службы столько лет не могли поймать убийц, и вовсе сложно. Тут и лицо потерять можно. Так что пусть Куницын в гордом одиночестве объясняется, как герой и победитель.