Харзе, конечно, не хотелось быть пугалом для своих же людей, но ничего лучше он предложить не смог. Не устраивать же показательные репрессии администрации завода у кирпичной стены заброшенного пакгауза с провалившейся крышей. Хотя, может быть, и не самый плохой вариант. Многие бы поддержали, а то и вызвались в расстрельную команду.
Вечером, когда очередная попытка зажечь лучину вновь закончилась армагеддоном местного значения, Тимофей понял, что «долгожданная» черная полоса, всё-таки явилась в его новую жизнь.
Ближе к ночи пришли Наташа с неизменной Хотене, принесли гитару. Оказывается, Барчук играл на семиструнке. Хорошо, кстати, играл, должен же был он хоть что-то делать хорошо! Харза в той жизни держал в руках классическую шестиструнку. Инструменты разные, но перенастроить несложно. А про лишнюю струну забыть.
Тимофей сидел и перебирал струны. Петь не хотелось. Если только что-то лирическое, нежное, без малейшего намёка на стрельбу, взрывы, смерти… Но Харза не помнил этих песен, точнее не помнил Тимошка Куницын, счастливо живший в любящей семье, чемпион региона по практической стрельбе, никогда не направлявший ствол в сторону человека. А Харза этих песен не знал. Ни на русском, ни на английском, испанском, португальском и остальных языках, которыми владел. В голове крутилось только про трупы, повисшие на сосне, и могилу, занесенную песком. Петь это девчонкам не стоило. Последнюю декаду всёго этого в жизни чересчур.
Вспомнился перепуганный мужичок на кроне «пальмы», как молитву повторяющий: «Она сделала мне ручкой». Вот этой загадочной «оне» можно спеть про трупы, могилы и пыль из-под сапог. А может, и нельзя. Может, там тоже маленькая девочка, натворившая с перепугу черт знает что.
Сидел, молчал и перебирал струны.
Пришла Машка, глянула на Тимофея, выгнала сестрёнок и налила всклень стакан ядрёного местного самогона, настоянного на вездесущей клоповке и местных травах, и протянула Харзе:
— Пей!
Они долго сидели вдвоем. Два наемника, две изуродованные жизни, получившие по второму шансу. Пили. Пели. Снова пили. И ещё пели. Про трупы на сосне, про могилу, про пылающие мосты и сожженные желания. И опять пили. Пели. Про непрочную, как нить, жизнь; поющий похоронный гимн колокол, ликующее вороньё и костры на тронах. Пили ещё. Играли, за неимением карт, в камень-ножницы-бумага на щелбаны. Кончилась Машкина фляга, кончились запасы водки и рома в баре, откуда-то возник Ван Ю с бутылью какой-то китайской гадости и парой копченых рыбин. И исчез. Правильно исчез, нечего секретчику под ногами путаться, когда наёмники надираются в хлам. А наёмники надирались. Пили. Пели. Орали. И снова пили! И ещё пили! И опять!
А утром проснулись в одной постели. Полностью одетыми и абсолютно трезвыми, с болящими изнутри и снаружи головами, шишками на лбу и мерзостным привкусом во рту. Тимофей глянул на себя в зеркало, повернулся к Машке и швырнул в неё общеукрепляющим плетением. Вспомнил, что от похмелья плетений не существует, тут же придумал его и тоже швырнул в Машку. Сообразил, что ещё не изучал лечебную магию, махнул рукой и долбанул обоими плетениями по себе.
И опять академики обосрались! Помогло! От пяток до макушки пробежала теплая волна, вымывая ломоту, тошноту и слабость, а из головы ещё и муть с туманом. А Машка села на кровати и вопросила:
— Трахались?
— Не знаю, — честно ответил Тимофей. — Вроде, нет.
— Ну и ладушки, — кивнула Машка. — Но всё равно, командир, надо тебе какую-нибудь бабу завести. Не с сестрёнками же надираться! А я в одиночку твоих масштабов не выдержу, сопьюсь.
— Надо, — согласился Тимофей. — Заведу бабу и буду с ней регулярно спать. А пока за неимением бабы пойду трахать работников агарового завода.
На собрание он пришёл оклемавшимся, но хмурым, как грозовая туча. Для того и отрываются перебравшие жизни наёмники, чтобы утром быть готовыми к бою, из которого можно не вернуться. То есть, трезвыми, собранными, сильными. И злыми, а значит, хмурыми. Селява, как говорят в далёкой Галлии.
Собрание ещё не началось, но уже переросло в стихийный митинг. Работяги, размахивая руками и стуча себя кулаками в грудь, наседали на немногочисленных защитников 'правящего режима.
— Я что, плохо работаю? — орал кудлатый маленький мужичонка в облезлой меховой шапке, наскакивая на степенного пожилого мастера. — Плохо, да?
— Да ты, Пивень, только вчера из восьми рабочих часов два в курилке провёл, — усмехнулся мастер.