Наконец мавр отложил перо, а Хасинто забрал послание. Прочесть не смог, а жаль. Вот бы выучить язык врагов, понимать их чудные завитушки. Это пригодится. Можно попросить ибн Якуба, чтобы с ним позанимался. Лекарь скучает по родной речи, а потому вряд ли откажет. Но спрашивать просто так неудобно. Да и вообще: об учебе лучше подумать потом, а сейчас главное, что все удалось — де Лара получит то, что хотел.
Получит, благодаря своему эскудеро!
Дон Иньиго стоял, прислонившись к стене, и смотрел в пол. Когда Хасинто вышел, он вскинул голову.
— Я уж думал за тобой идти.
— Вот, — Хасинто протянул пергамент.
— Замечательно. — Сеньор с улыбкой забрал свиток, но вдруг нахмурился. — У тебя щека опухла. Только не говори, что это я тебя…
Непроизвольно Хасинто потянулся к щеке, но Иньиго Рамирес перехватил его руку и опустил.
— Ты что, подрался с этим… с Ибрагимом?
— Немного.
— Надеюсь, ты победил?
Ну что за вопрос?!
— Конечно! А вы как думаете? — Хасинто кивнул на свиток. — Письмо же у вас.
— И то верно… Он написал на своем наречии или нашем?
— На своем.
— Тогда отыщи ибн Якуба. Жду тебя и его здесь.
…Приветствую тебя, возлюбленный отец мой, да будет доволен тобою Аллах. Прости своего сына Ибрагима, принесшего огорчение. Я заслуживаю порицания, ибо пленили меня франки, да проклянет… — ибн Якуб осекся, но все-таки продолжил: — Да проклянет их Аллах. Отпускать меня они не желают, забирают на нечистые земли. Видит Всевышний, я старался избежать позора, но все в воле Его. Молюсь о твоем здравии, а также о здравии моей матушки, моих братьев и сестер.
Лекарь умолк. Молчал и де Лара, в задумчивости покусывая губу. Наверное, был недоволен, что Ибрагим не написал, почему стал заложником.
— Сеньор, пленник отказался признать ложь отца. Вообще отказывался писать. Мне пришлось… я позволил ему сказать то, что сам хочет. Иначе…
Дон Иньиго прервал Хасинто взмахом руки.
— Я ни в чем тебя не виню. Наоборот: ты молодец.
— А мне показалось, что вы недовольны…
— Показалось. — Де Лара перевел взгляд на мавра и сказал: — Благодарю. Ты можешь идти.
Врачеватель попятился к выходу, и тут Хасинто вспомнил!
— Нет! Подождите! Ибн Якуб!
На него воззрились сразу две пары изумленных глаз.
— Что такое? — спросил сеньор.
— Пленник… Мы с ним схватились. У него кровь пошла, он перестал двигаться. Потом очнулся, но все равно был странным и…
— Каким именно? — переспросил ибн Якуб.
— Бледным. И чуть-чуть синим. И дрожал. И дышал тяжело.
— А вы его как били?
— Я не бил! Мы дрались. Оба!
— Верю. Но вы свои удары помните? Перед тем, как он сознание потерял?
— Ну, да… Об пол я его ударил. Головой.
— Затылком?
— Да.
— Значит, опять… — протянул ибн Якуб. — Плохо.
Что значит это «опять»? До сих пор Хасинто не встречался с пленником и тем более не дрался с ним. У сеньора слова лекаря тоже вызвали недоумение.
— Ты о чем?
— Господин, у мальчика уже был разбит затылок. В бою. Шлем промялся, вдавился в голову. Еле удалось его снять. Тогда я остановил кровь, наложил повязку…
— У него не было никакой повязки, — отрезал де Лара.
— Нет? Может, он ее снял… глупец. И опять получил по тому же месту. Зачем снял? Господин! Ваш эскудеро прав: лучше проведать мальчика. Если позволите.
— Конечно. Ступай. Он нужен живым и здоровым. И ты, Хасинто, тоже ступай. До завтра можешь быть свободен.
До завтра? Сейчас же только полдень!
Ладно, пусть. Раз он сеньору не нужен, то оседлает Валеросо и проедется по окрестностям. До сих пор на это не было либо времени, либо желания. Сейчас есть и то, и другое. Хотя с куда большим удовольствием он остался бы подле дона Иньиго, несмотря на то, что можно попасть под горячую руку. В таком настроении де Лара мало предсказуем, об этом еще Диего говорил.
Сеньор, слава Господу, лишь несколько дней ходил мрачным. Было слишком много дел — тут уж, видать, не до печали. Да и месть, наверное, улучшила его настроение. Хотя письмо ибн Яхъе он пока не отправил — ждал мавританских посланников, чтобы передать весть через них. Они со дня на день должны были привезти выкуп за других пленных.
При взгляде на спокойного сеньора Хасинто радовался. Губы сами собой расползались в довольной и, кажется, немного глупой улыбке. Хотелось подойти к Иньиго Рамиресу и сказать: «Я счастлив, что вижу вас… таким!»
Перед отъездом из Эстремадуры воины устроили небольшой дружеский турнир.