Хаски пах солнечным теплом, рубашкой, которую недавно носил, чистой кожей, еле слышно – зубным порошком.
– Кто это там под липой стоит, ухажёр?
– Нет, коммивояжёр, – огрызнулась Галка.
– Если обижает, ты только скажи. Я разберусь, – разноцветные глаза смотрели серьёзно. Говорил Хаски тихо, но чётко.
Галка фыркнула:
– Тоже мне, защитник нашёлся.
Галка представляла себе невзрачных, неумелых, провинциальных мальчишек с плохой, сбивчивой речью.
Ей вспомнился сосед из Читы, осевший здесь, в городке под Москвой лет десять назад.
Суетливый, косноязычный мужичок, с залысинами, тихий, редко веселый, часто пьяный.
Но эти двое были другие.
Цвела персидская сирень. Под Москвой стояла изнуряющая жара.
Галка лежала на полосатом полотенце на берегу Красногорской плотины и наблюдала за братьями.
Они ладно и быстро плавали наперегонки, ныряли с причала, выныривали, гладкие, блестящие, сверкая загорелыми лицами и ослепительно белыми ногами, облепленными до колен чёрными сатиновыми трусами,
счастливые, бездумные, упоённые водой и солнцем.
Всю дорогу к плотине сестра и братья шли по разные стороны Речной улицы.
Нарядная Галка – в сарафане и модных босоножках – по теневой, а братья – в трусах и в носках с подтяжками – по солнечной.
Такой был уговор – не приближаться к Галке меньше, чем на десять шагов.
Дорога поднималась вверх на холм, огибая его по большому кругу.
От здания Госкиноархива сплошняком стояли добротные дома из силикатного и красного кирпича, выстроенные пленными немцами.
Галка помнила некоторые имена: Ганс, Вульф, Пауль… Так называла мама, учительница немецкого, детей специалистов, строивших город до 1952 года.
Галка не помнила этих ребят, никогда не видела их, но детская память крепко зацепила чужие имена.
Она посмотрела направо, где на склоне, в тени разросшихся тополей и лип темнели бараки бывшего объекта № 40, безжизненные развалюхи на Тёплом Бетоне, и ускорила шаг.
На улице пустынно. В рабочие дни жители городка трудятся на КМЗ. Лишь по утрам и вечерам – оживление и городская суета.
Когда дошли до палатки с мороженым, братья остановились и замахали руками Галке:
– Галя, ты какое мороженое будешь?
Пришлось перебегать улицу.
– Незачем так кричать! Фруктовое за семь, – прошипела Галка и отошла на пару шагов.
Но продавщица уже поняла, что она вместе с нелепыми мальчишками в трусах и демонстративно отвернулась от братьев:
– Закончилось мороженое. Закрыто.
Братья стояли с протянутым рублём. Когда Петя налился румянцем аж по грудь, Галка треснула кулаком по подоконнику:
– Давай мороженое!
– Милицию вызову! Хулиганы! – продавщица захлопнула форточку и злорадно поглядывала на ребят из глубины палатки.
– Да ты сама хулиганка! – Галка гневно смотрела в окошко, – вот ведь, сволочь!
Братья свесили головы.
– Хаски, постой! – зашипела Галка.
– Стою уже, – ответил парень и вопросительно поднял брови.
– Отвлеките её как-нибудь.
– Как отвлечь?
– Петя, постучи в окошко и поканючь: «Дайте мороженого, тётенька, дайте…». А ты, Хаски, иди за мной.
Петя кивнул и двинул к окошку.
Перевозная палатка, фургон на колёсах, стояла на склоне улицы. Вместо тормоза – два кирпича под передними шинами.
– Вынешь кирпич со своей стороны, а я со своей.
– Палатка поедет и врежется в дерево всего-то через пять метров, – ухмыльнулся Хаски.
– Но дура-продавщица этого не знает! Пусть покричит!
– А если поймают?
– Не поймают. Днём на Брусках пусто. Это рабочий посёлок, все на заводе. Будет ей наука!
Продавщицу было слышно до конца Речной. Лишь когда свернули в парк, стихли истошные, визгливые крики из остановившегося у дерева фургона.
Бараки сменили новые двухэтажные дома Брусков. Здесь повсюду клумбы и цветы в балконных ящиках, а через улицу – парк, старая дворянская усадьба и долгожданная прохлада Старого затона.
«Завтра я разберусь с тобой! – лёжа на полосатом полотенце, думала о солдате Галка, – пожалеешь, что на свет родился!»
Из затона выходили братья. Вода ручьем стекала по сатиновым трусам.
Хаски с размаху опустился рядом на песок, прикасаясь к горячему бедру Галки мокрой ногой.
– Холодный! Мокрый! Постой, Хаски!
– Стою уже, – счастливо и преданно Хаски смотрел на неё.
Июнь 2016,
Москва