Они выкупались и легли на махровые полотенца.
— Лина, — сказал он, — у тебя родинка увеличилась на груди.
— Ты забыл, что ты мне на бронзовом портрете, когда его патинировал, поставил бо-оль-шое пятно вместо маленького? Вот теперь я и гонюсь за портретом.
— Может, не надо так долго лежать на солнце?
— Не надо бы тебе, — сказала Лина, — лепить всех, в кого ты влюбляешься. Твоя портретная галерея не вместится ни в один музей.
— Художники всегда влюбляются в людей, — сказал Армен, перебирая гальку, — иначе и бьггь не может.
— В людей или в женщин?
— В женщин. В мужчин. В стариков. В детей. В людей. Посмотри, Лина, это оникс. А вот халцедон.
— Дай мне сигарету, — сказала она. — Никто тебе не нужен, Армен-джан. Ты са-мо-до-ста-то-чен. Ты просто ищешь модель. Художник и модель. У одной острые локти, а у второй толстые ляжки. Ты очаровываешься. Я тебя понимаю. И поиск твой понимаю. Но зачем другим-то голову морочить?
— Каким другим? — спросил он.
На Линину руку с сигаретой легла тень. Оба они подняли головы посмотреть, кто это стоит около них, выжидая. Это был человек в белой кепке, мирно до того лежавший у валуна метрах в трех от них. Кажется, они видели его и раньше; вроде бы и он тоже ходил постоянно на этот дальний «дикий» пляж.
— Простите, — сказал он, — ведь вы скульптор Армен Л.? Я большой, большой поклонник вашего таланта. Я слежу на выставках за вашими работами. Я просто в восторге от них. И от «Арапа Петра Великого», и от «Моцарта», и от «Пьеты», и, конечно, от портрета нашего великого композитора, такой портрет, чудо, а каковы ваши «Путники»!
С легкой неприязнью Армен слушал фальшивый голос своего поклонника.
— Нет, вы не подумайте, я не навязываюсь в компанию, — говорил тот, — я только хочу засвидетельствовать. А нельзя ли как-нибудь ознакомиться с еще не выставленными шедеврами? Я, собственно, только любитель, но, может быть, я могу быть вам полезен, например в качестве, так сказать, лица, содействующего каким-нибудь зарубежным выставкам; да, если вы не хотите продолжать знакомство, воля ваша, но я был бы счастлив…
— Зачем ты дал ему адрес? — спросила Лина тихо. — Он мне не нравится.
— Уж очень он долго говорил, — шепнул Армен. — Я не знал, как его прервать. Особенно я устал, когда он стал изъяснять, что лучшие скульпторы — армяне. Сегодня просто какой-то день, посвященный армянским проблемам. Как, он сказал, его звать? Ты запомнила?
— Его фамилия Филиалов.
— Псевдоним, что ли?
— Может, я не так поняла.
— Да, может, ты перегрелась и речь шла о филиалах того-то или сего-то.
— Да, я перегрелась, — сказала Лина. — И перекупалась. Меня знобит. Пошли отсюда.
Когда они проходили мимо валуна, предполагаемый Филиалов отвесил им поклон и осклабился.
— Мне надоел юг, — сказала Лина. — Может, мне не ждать твоего выставкома? Я хочу в Ленинград.
— Не жди, — сказал он.
— Теперь восточная обидчивость, — сказала она.
Голуби и глицинии встречали его во дворе томным, не предвещающим ничего хорошего множеством.
Позже, когда Лина была при смерти, он все вспоминал эти глицинии, и цвет их казался ему тошнотворным и даже стал сопровождаться в его воображении выдуманным тошнотворным запахом; он не знал, как они пахнут на самом деле.
Филиалов же явился в первый раз именно в импровизированную мастерскую на южном дворике. Явился с цветами, очевидно предполагая, что к художнику необходимо прийти с чем-нибудь подобным. С огромным, похожим на кочан, крепко сбитым, аккуратным, несоразмерным, хоть козе скорми, букетом.
Более всего перед портретами известных людей он восторгался сходством.
— Нет, вы просто чародей! — восклицал он. — Вы истинный маг!
Армен обронил:
— Скульптура вообще искусство магическое.
Филиалов так и вострепетал.
— То есть в каком смысле? то есть вы имеете в виду некий ритуальный момент? или прямое воздействие на действительность? Вроде восковой средневековой фигурки?
Он всплеснул руками.
— Какая прелесть! А вы увлекаетесь экстрасенсорикой? а парапсихологией? а астрологией?
Армен не увлекался. Зато со своего балкона второго этажа подал голос Ваня.
— А я уже немножко могу двигать взглядом пластмассовые пуговицы!
— Ты мне, главное, — сказал Армен, — взглядом скульптуры не урони.
— Они у тебя тяжелые, — сказал Ваня, — я их еще не могу.
Филиалов ушел, а Лина стала собирать чемодан.
— Я поеду, — сказала она. — Я больше не хочу юга.