В кои-то веки он пробрался на территорию магглов, ожидая увидеть всё вышеперечисленное и готовясь ко встрече с жуткими инквизиторами, о которых каждый ребёнок-маг наслышан с пеленок. И облом-с… где всё плохое, злое, поросячье? На ровных, как стол, дорогах разъезжают шикарные автомобили, в небе — полосы от пролетевших самолетов, а сами самолеты чего стоят! Проезд мимо аэропорта Невиллу не скоро забудется… Ка-а-ак взревело вдруг, почище двухсот хвосторог разом, а потом прямо над головой ка-а-ак пролетело нечто огромное сигарообразное с крыльями да ка-а-ак усвистело в небо синее… Пока Невилл моргал и в себя приходил, Гарри, чему-то веселясь, рассказывал ему о самолетах.
Когда он проснулся, то обнаружил себя в просторной светлой комнате с окнами в пол. Сам он лежал на белом диване, заботливо кем-то накрытый пледом. В кресле напротив мальчик сидел, голубыми глазами лупал, его рассматривал. На круглом лице — сплошное любопытство. Одет чистенько и даже элегантно — джемпер, рубашка, брюки и ботиночки. И ни грамма чего-то звериного. А уж вопросы, которыми тот завалил Невилла… да он едва ли на половину смог ответить. Маггл-сверстник оказался понятнее маггла-взрослого. Все стандарты, вбитые в голову Невилла взрослыми волшебниками, рассыпались подобно песочному домику, смытому прибоем. Дадли Дурсль, простой, как знак вопроса, честный и стопроцентный мальчик-маггл, стал для Невилла центром его волшебной вселенной. Как для бессмертного эльфа Эннеари его недолговечный, но бесценный друг-человек Лерметт, как для могучего Гэндальфа маленький и отважный Бильбо Беггинс… Таков парадокс жизни, сильный тянется к слабому, малое становится великим, а простое — сложным. Вот так и находят друг друга друзья, сложенные из противоположностей.
Невилл робко выразил восхищение железнодорожным вокзалом Кингс Кросс, тем, что он такой громадный и весь такой… стеклянный. Дадли заулыбался и кинулся рассказывать историю возникновения знаменитого района.
Заметив, что Невилл и Дадли увлечены друг другом, Гарри с легким сердцем оставил их и пошел в свою комнату. Войдя, он сразу увидел отца, тот лежал на его кровати поверх покрывала и гладил кошку, лежащую у него на груди. Улыбнувшись, Гарри подошел и присел на край, под бок к отцу, поглазел на Талию и задумчиво сообщил:
— Обычно она так легко не сходится с людьми.
Северус посмотрел на Гарри и у него привычно перехватило дыхание — тонкошеий, с торчащими ушами, большеглазый пацаненок… Ну почему после больниц дети так страшно худеют?! Протянув руку, Северус взял Гарри за плечо, притянул, повалив на себя, и прижал к груди. Глубоко вздохнул. Шепнул виновато:
— Прости за то, что я не знал о тебе…
Гарри засопел, слушая, как совсем рядом гулко бьется починенное сердце отца. Он понял, что на самом деле не знает, каким должен быть отец. Своим поведением Северус его обескураживал, сбивал с толку. Папа Вернон был предсказуем и прост в отношениях, за проступки рявкал и отвешивал затрещины, причем одинаково, ничем не выделяя его и Дадли, сыну так же часто прилетало, как и племяннику. Спокойно и обстоятельно отвечал на вопросы, объяснял ошибки и, если надо, приказывал исправить. Северус же… Гарри порой ловил себя на абсурдном понимании, что он вдруг ни с того ни с сего превратился в хрустальную вазу, готовую рассыпаться от малейшего тяжелого взгляда. Да, Северус обращался с Гарри, как с той самой пресловутой вазой, не то что ругаться, он даже дышать грозно на него боялся. Гарри это поначалу смущало, но позже, понаблюдав за отношениями Тобиаса и Северуса, он понял и мысленно сам себе дал мощного тумака — вот же он идиот, у Северуса сердце больное, вот отец с ним и носится, как музейный реставратор с яйцом Фаберже!
И вот теперь, лежа на папином плече, Гарри смущенно прикидывал, как объяснить отцу-профессору, что с ним можно не церемониться, у него-то всё в порядке, от сердитого окрика он не развалится и не пойдет трещинами. Но как сказать-то, чтоб не обидеть? Тут на Гарри снизошло озарение — а ведь отец тоже с ним осторожничает, просто боится случайно обидеть! Уф, как всё просто, оказывается…
И что с этим делать? И как себя-то с ним вести? Правда, сейчас никак не хотелось, когда папина рука мягко поглаживает его по спине. Хотелось лежать и ни о чем не думать, наслаждаясь незнакомой доселе отцовской лаской. Это было… здорово, очень-очень приятно, где-то глубоко в груди разливалась теплая лужица умиротворения. Понятно теперь, почему Дадли буквально растекался под папиной ладонью дяди Вернона… для него-то он — папа родной, а ему, Гарри, он дядя, и он, зная это, воспринимал его ласку именно как дядину.